Валерик | Valerik (превод на Унгарски)

Реклама

Валерик | Valerik

Я к вам пишу случайно; право
Не знаю как и для чего.
Я потерял уж это право.
И что скажу вам? — ничего!
Что помню вас? — но, Боже правый,
Вы это знаете давно;
И вам, конечно, всё равно.
 
И знать вам также нету нужды,
Где я? что я? в какой глуши?
Душою мы друг другу чужды,
Да вряд ли есть родство души.
Страницы прошлого читая,
Их по порядку разбирая
Теперь остынувшим умом,
Разуверяюсь я во всём.
Смешно же сердцем лицемерить
Перед собою столько лет;
Добро б ещё морочить свет!
Да и при том что пользы верить
Тому, чего уж больше нет?
Безумно ждать любви заочной?
В наш век все чувства лишь на срок;
Но я вас помню — да и точно,
Я вас никак забыть не мог!
Во-первых потому, что много,
И долго, долго вас любил,
Потом страданьем и тревогой
За дни блаженства заплатил;
Потом в раскаянье бесплодном
Влачил я цепь тяжёлых лет;
И размышлением холодным
Убил последний жизни цвет.
С людьми сближаясь осторожно,
Забыл я шум младых проказ,
Любовь, поэзию, — но вас
Забыть мне было невозможно.
 
И к мысли этой я привык,
Мой крест несу я без роптанья:
То иль другое наказанье?
Не всё ль одно? Я жизнь постиг;
Судьбе, как турок иль татарин,
За всё я ровно благодарен;
У Бога счастья не прошу
И молча зло переношу.
Быть может, небеса востока
Меня с ученьем их Пророка
Невольно сблизили. Притом
И жизнь всечасно кочевая,
Труды, заботы ночь и днём,
Всё, размышлению мешая,
Приводит в первобытный вид
Больную душу: сердце спит,
Простора нет воображенью...
И нет работы голове...
Зато лежишь в густой траве
И дремлешь под широкой тенью
Чинар иль виноградных лоз,
Кругом белеются палатки;
Казачьи тощие лошадки
Стоят рядком, повеся нос;
У медных пушек спит прислуга,
Едва дымятся фитили;
Попарно цепь стоит вдали;
Штыки горят под солнцем юга.
Вот разговор о старине
В палатке ближней слышен мне;
Как при Ермолове ходили
В Чечню, в Аварию, к горам;
Как там дрались, как мы их били,
Как доставалося и нам;
И вижу я неподалёку
У речки, следуя Пророку,
Мирной татарин свой намаз
Творит, не подымая глаз;
А вот кружком сидят другие.
Люблю я цвет их жёлтых лиц,
Подобный цвету ноговиц,
Их шапки, рукава худые,
Их тёмный и лукавый взор
И их гортанный разговор.
Чу — дальний выстрел! прожужжала
Шальная пуля... славный звук...
Вот крик — и снова всё вокруг
Затихло... но жара уж спала,
Ведут коней на водопой,
Зашевелилася пехота;
Вот проскакал один, другой!
Шум, говор. Где вторая рота?
Что, вьючить? — что же капитан?
Повозки выдвигайте живо!
Савельич! Ой ли — Дай огниво!
Подъём ударил барабан —
Гудит музыка полковая;
Между колоннами въезжая,
Звенят орудья. Генерал
Вперёд со свитой поскакал...
Рассыпались в широком поле,
Как пчёлы, с гиком казаки;
Уж показалися значки
Там на опушке — два, и боле.
А вот в чалме один мюрид
В черкеске красной ездит важно,
Конь светло-серый весь кипит,
Он машет, кличет — где отважный?
Кто выйдет с ним на смертный бой!
Сейчас, смотрите: в шапке чёрной
Казак пустился гребенской;
Винтовку выхватил проворно,
Уж близко... выстрел... лёгкий дым...
Эй вы, станичники, за ним...
Что? ранен! — Ничего, безделка...
И завязалась перестрелка...
 
Но в этих сшибках удалых
Забавы много, толку мало;
Прохладным вечером, бывало,
Мы любовалися на них,
Без кровожадного волненья,
Как на трагический балет;
Зато видал я представленья,
Каких у вас на сцене нет...
 
Раз — это было под Гихами,
Мы проходили тёмный лес;
Огнём дыша, пылал над нами
Лазурно-яркий свод небес.
Нам был обещан бой жестокий.
Из гор Ичкерии далёкой
Уже в Чечню на братний зов
Толпы стекались удальцов.
Над допотопными лесами
Мелькали маяки кругом;
И дым их то вился столпом,
То расстилался облаками;
И оживилися леса;
Скликались дико голоса
Под их зелёными шатрами.
Едва лишь выбрался обоз
В поляну, дело началось;
Чу! в арьергард орудья просят;
Вот ружья из кустов [вы]носят,
Вот тащат за ноги людей
И кличут громко лекарей;
А вот и слева, из опушки,
Вдруг с гиком кинулись на пушки;
И градом пуль с вершин дерев
Отряд осыпан. Впереди же
Всё тихо — там между кустов
Бежал поток. Подходим ближе.
Пустили несколько гранат;
Ещё продвинулись; молчат;
Но вот над брёвнами завала
Ружьё как будто заблистало;
Потом мелькнуло шапки две;
И вновь всё спряталось в траве.
То было грозное молчанье,
Не долго длилося оно,
Но в этом странном ожиданье
Забилось сердце не одно.
Вдруг залп... глядим: лежат рядами,
Что нужды? здешние полки
Народ испытанный... В штыки,
Дружнее! раздалось за нами.
Кровь загорелася в груди!
Все офицеры впереди...
Верхом помчался на завалы
Кто не успел спрыгнуть с коня...
Ура — и смолкло. — Вон кинжалы,
В приклады! — и пошла резня.
И два часа в струях потока
Бой длился. Резались жестоко
Как звери, молча, с грудью грудь,
Ручей телами запрудили.
Хотел воды я зачерпнуть...
(И зной и битва утомили
Меня), но мутная волна
Была тепла, была красна.
 
На берегу, под тенью дуба,
Пройдя завалов первый ряд,
Стоял кружок. Один солдат
Был на коленах; мрачно, грубо
Казалось выраженье лиц,
Но слёзы капали с ресниц,
Покрытых пылью... на шинели,
Спиною к дереву, лежал
Их капитан. Он умирал;
В груди его едва чернели
Две ранки; кровь его чуть-чуть
Сочилась. Но высоко грудь
И трудно подымалась, взоры
Бродили страшно, он шептал...
Спасите, братцы. — Тащат в торы.
Постойте — ранен генерал...
Не слышат... Долго он стонал,
Но всё слабей, и понемногу
Затих и душу отдал Богу;
На ружья опершись, кругом
Стояли усачи седые...
И тихо плакали... потом
Его остатки боевые
Накрыли бережно плащом
И понесли. Тоской томимый,
Им вслед смотрел я недвижимый.
Меж тем товарищей, друзей
Со вздохом возле называли;
Но не нашёл в душе моей
Я сожаленья, ни печали.
Уже затихло всё; тела
Стащили в кучу; кровь текла
Струёю дымной по каменьям,
Её тяжелым испареньем
Был полон воздух. Генерал
Сидел в тени на барабане
И донесенья принимал.
Окрестный лес, как бы в тумане,
Синел в дыму пороховом.
А там вдали грядой нестройной,
Но вечно гордой и спокойной,
Тянулись горы — и Казбек
Сверкал главой остроконечной.
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: жалкий человек!
Чего он хочет!.. небо ясно,
Под небом места много всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он — зачем?
Галуб прервал моё мечтанье,
Ударив по плечу; он был
Кунак мой: я его спросил,
Как месту этому названье?
Он отвечал мне: Валерик,
А перевесть на ваш язык,
Так будет речка смерти: верно,
Дано старинными людьми.
— А сколько их дралось примерно
Сегодня? — Тысяч до семи.
— А много горцы потеряли?
— Как знать? — зачем вы не считали!
Да! будет, кто-то тут сказал,
Им в память этот день кровавый!
Чеченец посмотрел лукаво
И головою покачал.
 
Но я боюся вам наскучить,
В забавах света вам смешны
Тревоги дикие войны;
Свой ум вы не привыкли мучить
Тяжёлой думой о конце;
На вашем молодом лице
Следов заботы и печали
Не отыскать, и вы едва ли
Вблизи когда-нибудь видали,
Как умирают. Дай вам Бог
И не видать: иных тревог
Довольно есть. В самозабвенье
Не лучше ль кончить жизни путь?
И беспробудным сном заснуть
С мечтой о близком пробужденье?
 
Теперь прощайте: если вас
Мой безыскусственный рассказ
Развеселит, займёт хоть малость,
Я буду счастлив. А не так? —
Простите мне его как шалость
И тихо молвите: чудак!..
 
Пуснато от tanyas2882tanyas2882 в Втр, 26/01/2016 - 16:53
Последно редактирано от tanyas2882tanyas2882 на Втр, 02/07/2019 - 11:28
Коментари на автора:

Гихи (Гехи) отряд двинулся к речке Валерик, где и произошел бой.
Валерик — приток Сунжи — реки, впадающей в Терек. Этимологически сложное происхождение слова Валерик, по-видимому, означающего «речка смерти», подробно проанализировано в статье: Чокаев К. 3. Еще раз о «речке смерти» // Кавказ и Россия в творчестве М. Ю. Лермонтова. Грозный, 1987. С. 126—130. О сражении при Валерике и участии в нем Лермонтова рассказывает К. Х. Мамацев (Воспоминания. С. 257—260). Вслед за «Бородином» это ст-ние — новое слово в батальной поэзии, предвосхищающее военные эпизоды в прозе Л. Н. Толстого.
Ермолов Алексей Петрович (1777—1861) — полководец, дипломат, герой Отечественной войны 1812 г., в 1816—1827 гг. — главнокомандующий на Кавказе.
Авария — в ту пору Аварское ханство в Дагестане.
Ноговицы — род голенищ, застёгивающихся вокруг голени.
Мюрид — у мусульман последователь духовного наставника, в данном случае сподвижник Шамиля, возглавлявшего движение горцев Дагестана и Чечни за освобождение их от власти царизма.
Ичкерия — территория Сев. Кавказа, граничащая с Большой Чечней, находилась южнее Терека и Сунжи, населена была чеченцами и ичкеринцами.

превод на УнгарскиУнгарски
Подравни параграфите
A A

Valerik

Kedvem jött irni Önnek. Íme!
Nem is tudom, hogyan s miért.
És azt se kérdje, hogy mi címen,
Mit mondhatnék? Az istenért!
Legföljebb azt, hogy nem feledtem,
De hisz ezt úgyis tudja rég.
És mi ez Önnek? Semmiség.
 
Azt sem hiszem, hogy érdekelné,
Mi lett belőlem s hol vagyok.
Idegen táj ez, elhagyott.
Így lett egymáshoz idegenné
Lelkünk is. Csak voltunk barátok.
Előttem a mult könyve fekszik;
Míg forgatom, agyam hidegszik.
Ma már mindent más színben látok.
A szív minek komédiáznék
Önönmagának évekig?
A fényt szürcsölni jólesik,
De arra, haj, hiába várnék,
Minek nincs híre, hamva se,
Balga, ki hisz ma szerelemben,
Az érzés röpke, tovalebben,
De annyi szent, hogy nem feledtem,
Nem is felejtem sohasem.
 
Miért? Mert Önt nagyon szerettem,
S nem is pár kurta hónapig,
És üdvöm múló napjait
Aggódó kínokkal fizettem.
Azután jött a késő bánat,
Az évek lánca súlyosult,
Hideg józanság dere hullt:
Gyilkosa szívből nőtt virágnak.
Az emberektől óvakodtam,
Ifjú kalandokat feledtem,
Szerelmet és dalt eltemettem,
De Önt feledni sohse tudtam.
Megszoktam már, hogy így legyen.
Keresztem megnyugodva hordom.
Hogy így, vagy úgy büntet a sorsom,
Mindegy! Ilyen az életem.
Istennek, mint a jó muzulmán,
Hálát adok már mindenért,
Imám még tőle mit se kért,
És hallgattam, ha baj zudult rám.
 
Talán Kelet tatár ege
Vitt a prófétai igéhez,
A belenyugvás bölcs hitéhez.
Aztán, akinek élete
Örökös munka, gond, bolyongás,
Ki gondolkodni rá sem ér,
Az már együgyü hitre tér:
Beteg lelkén bágyadt lemondás.
Alszik a szív, a képzelet
Égen, földön nem lel teret,
És dolga nem akad az agynak.
Pihenek buja fűbe fekve,
A bő árnyékon szenderegve,
Mit szőlő és babérfa adnak.
Körben fehér házakból fűzér,
Itt egy csapat kozák lovacska
Emeli orrát a magasba,
Rézágyúján alszik a tűzér,
Kanóc-füst lomhán száll az égnek.
Távolabb kettős lánc-sor áll,
Szuronyukon hő napsugár
Csillan. - Ott a multról beszélnek
Egy közeli sátor alatt:
Jermolov őket hogy vezette
A csecsenc és avar hegyekbe,
Hogyan küszködtek verekedve,
A had hogy vérzett és haladt.
De mit látok? A közelemben
A parton egy jámbor tatár,
A nagy próféta híve áll.
Namazt mond, szeme ránk se rebben.
Köréje űlt sok hű rokon,
Az arcuk olyan sárga, mint
A nagovic a lábukon.
Szeretem rajtuk ezt a színt,
Sapkájukat, vékony ruhájuk,
Ferde, furfangos szemüket,
Torokhangú beszédüket.
Bumm! Távoli lövés. Az ájult
Csöndben tévedt golyó fütyül.
Egy kiáltás... Köröskörül
Csönd lesz megint. Csökkent a hő,
Itatják már a lovakat,
Kászolódik a baka-had.
Egy-egy lovas vágtatva jő.
Zsibongás, lárma! Hol a század?
Málházni! Hol a kapitány?
Hamar indulni, valahány
Szekér van! Szavljics, szedd a lábad!
Tüzet! De már a dob pörög,
Az ezred zenekara rágyújt
Egy indulóra, és az ágyú
Már menetközben dübörög.
A tábornok a törzskarával
Előre száguld, a mezőn
Kibomlik, mint a legyező,
A fürge, zsivajgó kozákraj.
Az erdőszélen föltünik
Egy büszke turbános murid,
Léptet vörös cserkeszpalástban,
Fehér lova már harci lázban -
S ő int, kiált: "Hej, ki mer itt
Velünk halálos harcra szállni?"
S egy fekete sapkás kozák - ni! -
Rohan le a hegy oldalán,
Lekapja puskáját. A láng
Villan. Dörrenés. Gyönge füst...
Kozákok, rajta! Vágd, csak üsd!
Sebet kaptál? Sebaj! Előre!
Ropog a puska nyakra-főre.
 
De messziről ez csupa tréfa,
Mulatságos és esztelen,
Hűvös, csillagos esteken
Elszórakoztunk rajta néha.
Nem volt ez véres izgalom,
Csak ördöngős, ügyes balett,
Melynek tragikus vége lett,
Mását nem látni szinpadon.
 
Egyszer Gihámi vad vidékén
Mentünk sötét erdőkön át;
Izzó tüzet lehelte ránk
A ragyogó délövi kék ég.
Kemény harcnak néztünk elé,
Az icskerijai hegyek
Közt gyűltek elszánt tömegek,
Kikhez a hívó szó elért.
De nem maradt sötét az erdő,
Máglyák tüze gyúlt itt-amott,
Lángjuk magasra fölcsapott,
Szétfoszlott füstjük, mint a felhő.
Megnépesült az ős vadon
Ezer zöld óriási sátra,
Zúgott alattuk durva lárma,
Szekér-sorunk még szabadon
Ér a tisztásra. Tombol ott már
A harc, gárdánk ágyúja szól,
Kitörve a cserjék alól.
Kiáltoznak az orvosok már,
Ki sebesült, lábon ragadják.
Az erdő szélén egy csapat
Ordít, s az ágyúkhoz szalad,
De golyózáporral fogadják
A fákról. Elől csupa csend,
Hűs patak csobog odalent
Bokrok közt. A csönd odavon,
Bár gránátok hullnak elébünk,
Csak megyünk, már-már odaérünk,
De fönn, gerendás torlaszon
Egy pillanatra puska csillan,
Két sapka ott a fű közül
Kibukkan és megint elillan.
Nyomasztó percek, míg körül
A süket csönd falai nőnek.
Csak várunk - katona-dolog -
Nem egy bátor szív megdobog.
Sortűz! Látjuk, fektükben lőnek.
Sebaj! A régi ezredek
Ezt a fogást már kitanulták.
Szuronyt fel! Vérünk harci hurrák
Forralják. Szívünk nem remeg.
Előre! Minden tiszt az élre!
Ki nem bocsátja el lovát,
A torlaszig száguld tovább.
Sokan borulnak itt ma vérbe.
Hajrá! Csak szúrd, csak vágd az ellent!
A harc már két órája dúl.
A pataknál némán, vadul
Tusázunk egyre; mell a mellen.
A hullákból új torlasz épül.
Vizet merítnék, s a patak
Meleg, nem oltja szomjamat,
(Ajkam tikkadt a harc hevétől)
Vörösen kavarog a hab.
 
A parton, árnyas tölgy alatt,
Hol véget érnek már a sáncok,
Áll egy csoport. Egy katona
Letérdelt. Képe marcona,
Komor szeme vad tűzben játszott,
De megpörkölt és por-lepett
Pillái közül könny pereg,
Mert köpenyén, hátát a fának
Vetve halódik kapitánya.
Két kis fekete lyuk a mellén
Alig látszik, lassan szivárog
A vér. De mintha még emelné
Mellét egy sóhaj. Még szeme
Féltőn tekint. Még szól pihegve:
"Ha elhurcolnak a hegyekbe...
Tábornokunk - súlyos sebe...
Segítsetek..." Hörög sokáig,
Majd egyre gyöngülőn lehel,
Mély csönd. Most száll a lelke el.
Látom körötte katonáit,
Lábhoz támasztott fegyverük,
Levett kucsmájuk, ősz fejük.
Csöndesen sírnak, azután,
Mint szemfödőt, a durva ponyvát
A hősi testre óva vonják,
S viszik. Én bágyadtan, sután
Állok. Szemem nyomukba réved,
S hallom körül bajtárs, barát
Utánalengő sóhaját,
Hiába várom, hogy betéved
Szívembe a részvét, a bánat.
Különben vége a csatának,
A hullák már halomba gyüjtve,
Vért párolog a szürke kő,
Vérszaggal telt a levegő.
A tábornok egy dobra ült le,
Hol árnyat vetnek rá a fák,
A jelentést most futja át.
A sűrű lőporfüst körülte
Az erdőt, mint kékes köd ülte,
Míg távol, rendetlen sorokban,
De büszkén, örök nyugalomban
Hegyek húzódtak, égig ért
A Kazbek. Csúcsa csillogott.
És engem akkor elfogott
A titkos bú az emberért.
Mit akar? Az ég boltja tiszta,
S alatta hely mindenkinek.
De ő a harcot egyre szítja,
Csatát csatára vív - minek?
Galub, a csecsenc, míg tünődve
Állok, hozzám lép s vállon üt.
"Hogy hívják ezt a helyet itt?"
Kérdeztem, megzavarva, tőle.
"Ez - így felelt ő - Valerik.
Az oroszok is ismerik.
Nyelvükön ez: halál-patakja.
Nevét az ősidőben kapta."
- "És hányan küzdöttek ma itt?"
- "Hétezren" - "S hányan estek el?"
- "Ki tudná azt megmondani?
Miért is nem számolta meg?"
- "Bizony - szólt közbe valaki -
Ez a nap véres lecke lesz
Nekik." Csak nézett ránk sunyin
És bólogatott a csecsenc.
 
De félek, úntatom Magát.
Kómikus annak, ki mulat,
A véres harci hangulat,
Miért is kínozná agyát
A súlyos gondolat: a vég?
Hisz oly ifjú az arca még,
Nincs rajta bánat, s gond nyoma.
Óh! Bár ne is látná soha,
Az emberek hogy halnak el,
Akad más izgalom, ha kell.
Nem szebb-e vajjon életünk,
Ha öntudatlan ér az álom,
S ábrándozunk: túl a halálon
Majd csakhamar fölébredünk?
 
Agyő! Boldog leszek, ha tán
Még érdekesnek is találja,
Hogy formátlan históriám
Sort sor után százával ont.
Ha nem? Remélem, megbocsátja
Mint tréfát. S fölsóhajt: bolond...
 
Пуснато от tanyas2882tanyas2882 в Пет, 19/08/2016 - 01:34
Коментари на автора:

Kardos Pál fordítása.

Коментари