Advertisements

Віла-посестра (Vila-posestra) (Russian translation)

Proofreading requested

Віла-посестра

Гей, на бога, що за дивне диво?
Не знайшов юнак з ким побрататись,
не знайшов між хлопців побратима,
не знайшов межи дівчат посестри,
а надибав вілу білу в горах,
вілу білу з поглядом урочим,
обмінявся з нею пірначами,
цілував її в обличчя біле,
стиснув руку і назвав: «посестро»,
а вона його: «мій побратиме»,
та й помчали вкупі геть у гори.
Їдуть поруч по горі зеленій,
і говорить побратим посестрі:
«Віло біла, любая посестро,
чи ти бачиш, як чорніє долом?
Чи то галич налетіла чорна,
чи то гору турки обступили?»
– «Побратиме, то не чорна галич,
тільки турки гору облягають,
облягають, хмарою поймають,
хутко нас вони обступлять колом».
– «Віло біла, любая посестро,
утікай, поки здорова, звідси,
в тебе кінь крилатий, чарівницький, –
як майне, то не збіжать і турки
на своїх арабських виноходцях».
– «Бійся бога, милий побратиме!
Що за слово ти оце промовив?
Чи на те ж браталась я з тобою,
аби мала так ганебно зрадить?
Коли хочеш, утікаймо вкупі, –
дужий кінь мій нас обох врятує».
Згорда мовив побратим на теє:
«Не подоба лицарю втікати!»
Вже ж на те не обізвалась віла,
лиш коневі крила буйні в’яже,
щоб не здумав сам майнути вгору,
потім в’яже поводи докупи,
аби коні врозтіч не розбіглись:
«Се ж я наші долі поєднала».
Побратим іще її вмовляє:
«Віло біла, любая посестро,
хоч у тебе розум чарівницький,
але в тебе все ж дівоче серце, –
як обступлять вороги тісненько,
то коли б ти, сестро, не злякалась».
Не сказала віла біла й слова,
тільки погляд кинула урочий,
наче той пірнач блискучий, гострий.
Ще хотів юнак їй щось промовить,
та навколо турки обступили,
заячали, наче хижі круки,
зайняли посестру й побратима,
хочуть їм назад в’язати руки,
та в ясир забрати молоденьких,
але ті, немов орли завзяті,
не даються ворогам в неволю,
хоч і знають, що не вборонитись,
не хотять зганьбити ясну зброю.
Скарай, боже, злого яничара!
Перебив коню на крилах пута.
Вілин кінь почув, що крила вільні, –
як шарпнеться, як майне угору,
перервав і поводи шовкові
та й злетів із вілою під хмару.
Тут закляв юнак свою посестру:
«Скарай, боже, тебе, віло біла,
що зламала ти братерське слово!
Щоб і той не мав довіку щастя,
хто коли збратається з тобою!»
Кинув геть юнак пірнач злотистий
і зломив надвоє гостру шаблю:
«Гинь ти, зброє, коли гине щирість!..»
Бачить віла згубу побратима,
вділ спадає, наче стрілка з луку,
та, на лихо, не на гору впала,
а в долину, на зелену сосну,
зачепилась там завоєм білим,
наче хмарка, що сплила з верхів’я.
Добува блискучу шаблю віла,
обтинає білую намітку,
наче сарна, кидається вгору
до свого юнака-побратима.
Добіга до полонини віла...
Леле, боже! Там нема ні духу,
тільки чорна вся трава від крові.
Гляне віла: кручі та узгір’я,
та кудою турки подалися?
Де вони поділи побратима?
Чи живий він, чи пішов до бога?
Заридала, загукала віла:
«Гей ти, коню, ти, маро крилата!
Де ти там під хмарами ганяєш?
Через тебе побратим загинув,
поможи ж мені знайти хоч трупа!»
Кличе віла, і гукає, й свище, –
по долинах люди кажуть: «Буря!»
Кличе віла, а сама блукає
по узгір’ях, загляда в безодні
та шукає свого побратима.
Потьмарився віщий розум з туги,
і померк урочий погляд з горя, –
не пізнати, що то віла біла.
Так не день, не два вона блукала,
викликала огиря з-під хмари,
аж нарешті кінь почув той посвист,
прилетів з просторів невідомих,
впав додолу, мов гаряча куля.
Закипіло серце вілі білій:
«Ой ти, коню, ти, проклята зрадо!
хоч би я могла тебе убити,
все б мені на серці легше стало!..»
Обізвався віщий кінь до віли:
«Не клени, кохана господине,
Якби я тебе не виніс в небо,
ви б дістались у полон обоє.
Не на те ж ти вілою вдалася,
щоб тебе в’язали людські руки!»
Мовчки віла огиря сідлає,
а на серці мов гадюка в’ється.
Віщий кінь словами промовляє,
потішає господиню любу:
«Не журися, люба господине,
не журися, в тугу не вдавайся,
ми знайдемо твого побратима,
як живий він, ти його врятуєш,
а як мертвий – чесно поховаєш,
та й не буде межи вами зради!»
Мовчки віла на коня сідає
і пуска уздечку геть на вітер.
Кинувсь огир, наче віща птиця,
де гора – орлом перелітає,
кида в кручу погляд соколиний,
по долинах ластівкою в’ється,
понад містом проліта совою,
темну ніч пройма вогненним зором.
Так літали три дні і три ночі
та й спинились у Стамбулі-місті.
Перебралась віла за туркеню,
в просту одіж, мов яка селянка,
ходять скрізь по вулицях, майданах,
де стоять невільники на продаж.
Є багато всякого юнацтва,
та немає побратима віли.
У султана білії палати,
а під ними чорнії темниці,
там сидять в неволі бідні бранці,
світу-сонця не видають в очі.
Тільки ніч покриє всі дороги,
віла йде попід темничні мури,
напускає туману на варту,
насилає сон твердий на неї,
приникає вухом скрізь до мурів,
наслухає, чи не чути гуку.
Віщий слух у віли-чарівниці,
та мовчить темниця, як могила.
Аж на третю ніч почула віла,
як хтось тяжко застогнав за муром:
«Скарай, боже, тую вілу білу!..»
Як почула те стогнання віла:
«Ох і леле! Голос побратима!»
Добуває віла запоясник,
мур довбає, твердий камінь креше,
пробиває шпарочку вузеньку,
подає до побратима голос:
«Не клени мене, коханий брате,
Згляньсь на бога й на святого Йвана!
Я ж тебе не зрадила, єдиний,
зрадив нас обох мій кінь крилатий.
Розрубав на крилах пута ворог –
кінь шугнув зо мною попід хмару.
Свідчусь богом – я того не хтіла!
Ось я тут стою коло темниці,
я прийшла тебе порятувати».
Обізвався побратим до віли:
«Щира дяка, любая посестро,
що прийшла мене порятувати.
Шкода тільки – вибралась пізненько,
десь для турків довго чепурилась...»
Облилося кров’ю серце вілі:
«Побратиме, згляньсь на божу ласку!
Якби ти мене тепер побачив,
не сказав би – віла чепурилась...»
Тут лагідно бранець їй промовив:
«Помирімось, любая посестро, –
що минуло, того не вернути,
а мене вже ти не порятуєш.
От спасибі, шпарку прорубала,
хоч побачу промінь у темниці,
поки бог до себе прийме душу.
Ох, коли б вже він прийняв скоріше!
Десь про мене тут і смерть забула!..»
Знов до нього віла промовляє:
«Не кажи так, милий побратиме,
бо живий живе гадати мусить.
Варта спить, на вулицях безлюдно.
Я віконце ширше прорубаю,
я спущу тобі намітку білу,
ти по ній дістанешся до мене.
Тільки свисну – миттю кінь прилине.
За хвилину ми вже в горах будем!»
Обізвався побратим до віли,
промовляє, мов ножами крає:
«Що минуло, те вже не вернеться,
бо нема для мене волі й в горах.
Вже мені сириця тіло з’їла,
а залізо кості перегризло,
а темниця очі помутила,
горде серце висушив той сором,
що зламав я сам почесну зброю
і живим до рук дістався туркам.
Вже мені тепер життя немиле,
чи в темниці, чи на вільній волі».
Ще до нього віла промовляє,
ще востаннє заклинає богом:
«Я сама спущуся у темницю,
я таки тебе врятую звідти.
Аби нам дістатися у гори,
я тебе там вигою, мій брате,
я ж недарма віла-чарівниця –
вмію гоїть всі юнацькі рани».
Та на теє побратим до віли
не говорить, тільки словом стогне:
«Шкода праці, любая посестро!
не з юнацьких ран я погибаю.
Хоч іди поглянь сама на мене,
то й рука не здійметься, щоб гоїть.
Якщо ти мені посестра вірна,
то зроби остатнюю послугу:
одбери мені життя, чим хочеш,
аби то була почесна зброя,
поховай десь тіло се стражденне,
щоб над ним злий ворог не знущався.
Коли ти мені сього не вчиниш,
то таки зрадливе в тебе серце».
Заридала, затужила віла,
закувала, як зозуля сива:
«Що ти кажеш, побратиме любий?
Чи рука ж моя на те зведеться?»
Тут озвався побратим до бога:
«За що, боже, покарав так тяжко,
що не дав юнака-побратима,
а судив посестру – сюю вілу?
От тепер я помочі не маю,
тільки маю жалощі дівочі,
чи й без них мені не досить жалю?..»
Вже не мовила ні слова віла,
лиш махнула білим завивалом.
Спалахнула ясна блискавиця,
посліпила всю турецьку варту,
пропалила всі темничні двері,
просвітила вілі шлях до брата.
Тільки раз поглянула на брата
віла біла – і замерло серце.
Не юнак лежав там молоденький,
тільки дід старий, як голуб сивий,
весь потертий сировим ремінням,
а крізь рани жовті кості світять.
Він не встав назустріч вілі білій,
тільки стиха брязнув кайданами.
Знов махнула віла завивалом,
освітила ясно всю темницю.
«Ось я тут, поглянь на мене, брате!»
Обізвався бранець ледве чутно:
«Не добачу: потьмарились очі...»
І здавила груди віла біла,
щоб не трісло серце з туги-жалю,
не могла здобутися на слово,
тільки ледве здобулась на посвист,
щоб коня прикликати до себе,
миттю кінь почув той тихий посвист –
ось він вже на брамі камінь креше.
Узяла на руки віла в’язня,
садовить в сідло поперед себе,
побратим же не сидить, як лицар,
а тремтить і гнеться, як дитина,
і квилить, і стогне, й вілу просить:
«Не неси мене високо, сестро;
серце мліє, моторошно, жаско...
Ох, лиши мене в темниці краще!»
Стиха, стиха віла промовляє,
мов з-під каміння виходить голос:
«Прихились до мене, побратиме,
я тебе піддержу, ти не бійся».
Обняла посестра побратима,
тож лівиця щільно пригортає,
а в правиці запоясник блиснув,
та й убився так глибоко в серце,
що порвав би два життя одразу,
якби віла смертною вдалася.
Але віла при житті зосталась,
тільки серце кров’ю обкипіло.
Кінь крилатий кров почув гарячу,
знявся вгору, мов кривава іскра,
і помчав далеко, в дикі гори,
та й спинився там на полонині,
став копати суходіл копитом,
за хвилину вибив чорну яму.
Тут з коня зіходить віла біла
і здіймає свого побратима,
завиває у намітку білу
і кладе на вічний сон у яму.
Ще ж із ним ховає запоясник,
щоб не йшов на той світ безоружним.
У приполі чорну землю носить,
насипа могилу якнайвище,
аж гора до неба стала ближча.
Поховала віла побратима,
сіла-впала на коня й гукнула:
«Ой неси мене, неси в простори!
Туга давить, серцю тісно в грудях!»
Кінь злетів високо аж за хмари –
хоче дать простору господині.
Погребовий спів заводить віла –
люди кажуть: «Грім весняний чутно»,
Сльози ронить віла в лютім горі –
люди кажуть: «Се весняний дощик».
Ходять в горах світляні веселки,
по долинах оживають ріки,
в полонинах трави ярі сходять,
і велика понадхмарна туга
нам на землю радістю спадає.
 
Submitted by anjajovanjajov on Sun, 12/05/2019 - 14:33
Last edited by ltlt on Thu, 21/05/2020 - 11:10
Russian translationRussian
Align paragraphs

Нимфа-сестрица

Боже мой! Что за чудо чудное?
Не нашёл парень с кем побрататься
не нашёл среди парней побратима
не нашёл среди сестёр сестрицу
а набрёл в горах на нимфу белую
нимфу белую с волшебным взглядом
обменялся с нею булавами
целовал в лицо белое её
стиснул руку и назвал "сестрицей",
а она его: «мой брат»,
да и ринулись вдвоём прочь в горы.
Идут рядом по горе зелёной,
и говорит брат своей сестрице:
«Нимфа белая, любимая сестрица
иль не видишь как чернеет там, в долине?
Иль ворон то стая налетела ,
или гору турки обступили?»
– «Брат мой, то не чернь воронья,
только турки гору обступают,
обступают, тучею поймают,
быстро нас они кольцом обступят».
– «Нимфа белая, любимая сестрица,
убегай отсюда, пока здорова,
у тебя конь крылатый, колдовской, –
как взмахнёт, то и турки не догонят
на своих арабских иноходцах».
– «Побойся бога, милый брат!
Что за слово молвил ты сейчас?
Для того браталась я с тобою,
чтоб вот так позорно предать?
Если хочешь, убегаем вместе, –
крепкий конь мой нас двоих спасёт».
Гордо вымолвил брат ей на это:
«Да не гоже рыцарю бежать!»
Но на это уж не отозвалась нимфа,
лишь коню крылья буйные вяжет,
чтоб не вздумал сам взлететь наверх,
потом вяжет поводья вместе,
чтобы кони в рассыпную не разбежались:
«Это ж наши судьбы я объединила».
Побратим ещё её уговаривает:
«Нимфа белая, любимая сестрица,
хоть и колдовской твой разум,
но ведь сердце у тебя девичье, –
как обступят плотненько враги,
так , чтобы сестра ты пугалась».
Не сказала нимфа белая ни слова,
только взгляд свой кинула волшебный,
будто-бы та булава,сверкающая, острая.
Что-то бы ещё хотел он ей промолвить,
но вокруг уж турки обступили,
закричали словно хищные вороны ,
захватили сестру и побратима
сзади хотят вязать они им руки,
и забрать их молодых в плен,
но те словно энергичные орлы ,
не даются захватчикам в неволю,
хоть и знают, что им не отбиться
не хотят опозорить почётное оружие.
Покарай господь злого янычара!
Перебил коню на крыльях путы.
Нимфы конь почуял, что крылья свободны, –
как рванёт, как взметнётся ввысь,
перервал и шёлковые поводья
и взлетел с нимфою под тучу.
Проклял юноша свою сестрицу:
«Покарай, Господь, тебя, нимфу белую,
что предала ты побратимское слово!
Чтоб и тот, что не имел по жизни счастья,
кто когда-нибудь сбратается с тобою!»
Бросил прочь юнец булаву позолочёную
И на двое сломал острую саблю
«Пропадай же ты, оружие, когда гибнет доброта!..»
Смотрит нифма на горе побратима,
вниз стремглав спустилась, словно стрела из лука,
но, на беду, не на гору упала,
а в долину, на зелёную сосну,
зацепилась там повязкой белой,
словно тучка, что приплыла с верховья
Доставая сверкающую саблю нимфа,
подрезает белую повязку,
словно серна, взмывает вверх
к своему юнцу-побратиму
Добегает до поляны нимфа...
Бог мой! Там нету ни души,
только чёрная трава вся в крови.
Смотрит нимфа: кручи и ущелья,
так куда же турки подевались?
Куда они девали побратима?
Иль живой он, иль пошёл он к Богу?
Зарыдала, закричал нимфа:
«Эй ты, конь, крылатые носилки!
Где ты там под тучами гоняешь?
Из-за тебя побратим погиб,
Помоги же мне найти хоть труп!»
Зовёт нимфа и кричит, и свистит, –
А в долинах люди молвят: «Буря!»
Зовёт нимфа, а сама скитается
по ущельям бездонным,заглядывая
и ищет своего побратима.
Потускнел мудрый разум из-за жалости,
и померк волшебный взгляд тот с горя, –
не узнать, что эта нимфа белая.
Так не день, не два она скиталась,
призвала жеребца из-под тучи,
наконец услышал конь тот посвист,
прилетел з просторов неизвестных,
упал наземь, словно горячая пуля
Закипело сердце нимфы белой:
«Ой ты, конь, ты, проклятый предатель!
если бы я могла тебя б убила!,
всё бы мне на сердце легче стало!..»
Отозвался мудрый конь к нимфе:
Если б я не вынес тебя в небо,
вы бы в плен попали к ним оба.
Не для того ты нимфой уродилась,
чтоб тебя вязали людские руки!»
Молча нимфа жеребца седлает
а на сердце словно гадюка вьётся
Мудрый конь словами говорит
забавляет госпожу любимую:
«Не печалься, любимая госпожа,
не хмурься, в жалость не впадай,
мы найдём твоего побратима,
если жив он ты его спасёшь,
а как мёртвый – честно похоронишь
да и не будет между вами предательства!»
Молча нимфа на коня садится
и отпускает уздечку прочь на ветер.
Кинулся жеребец, словно мудрая та птица,
где гора – орлом перелетает,
вверх бросая взгляд свой соколиный,
по долинам ласточкою вьётся
а над городом совою пролетает,
тёмную ночь пронзая огненным взором.
Так летали три дня и три ночи
и остановились в городе-Стамбуле.
Переоделась нимфа в турчанку,
в простую одежонку, словно та селянка
ходит везде по улицам и площадям,
где стоят невольники на продажу.
Есть там много всякой молодёжи,
Но нет побратима нимфы.
У султана белые палаты,
а под ними чёрные темницы,
там сидят в неволе бедные пленники,
свет от солнца в глаза не проникает
Только ночь укроет все дороги,
Идёт нимфа вдоль стен темничных,
напускает тумана на стражу,
напускает крепкий сон на неё
прижимается ухом везде к стенам,
прислушиваясь иль не слышно зова
Тонкий слух у нимфы-волшебницы
Но молчит темница как могила
Аж на третью ночь услыхала нимфа,
как кто-то тяжело застонал за стенкой:
«Покарай же, Боже, ту нимфу белую!..»
Как услышала те стенания нимфа
«Ой, милый! Голос побратима!»
Достаёт нимфа кинжал,
стену долбит, твёрдый камень крошит
пробивает узенькую дырочку
подаёт голос к побратиму:
«Не кляни меня, любимый братик,
Посмотри на Бога и на святого Иоана!
Я ж тебя не предала, единственный,
предал нас тобой двоих мой конь крылатый.
Разорвал на крыльях путы враг –
конь рванул со мною аж под тучу.
Клянусь Богом – я этого не хотела!
Вот я тут стою возле темницы,
я пришла тебя спасти».
Отозвался побратим к той нимфе:
«Сердечно благодарю милая сестрица,
что пришла меня спасти.
Жаль что только – выбралась поздновато,
где-то для турков долго прихорашивалась...»
Облилось кровью сердце нимфы:
«Братик, обрати взор к Божьей ласке!
Если б ты меня теперь увидел
не сказал бы – что нимфа прихорашивалась...»
Тут нежно пленник ей промолвил:
«Помиримся любимая сестрица, –
что прошло, того уж не вернуть
а меня уже тебе и не спасти.
Вот спасибо дырку прорубила,
хоть луч света я в темнице вижу,
пока Бог к себе примет душу.
Ох, когда бы Он уже пришёл скорее!
Где-то про меня здесь и Смерть забыла!..»
Снова к нему нимфа обращается:
«Не говори так, милый побратим мой,
потому что живой живёт и должен вспоминать
Стража спит, на улицах безлюдно.
Я оконце шире прорубаю,
я спущу тебе повязку белую,
ты по ней ко мне и проберёшься
Тольки свистну – в миг конь мой примчится.
За минуту мы в горам уж будем!»
Отозвался побратим к нимфе,
молвит словно, что ножами режет:
«что прошло, того уж не вернуть,
потому как нет для меня воли в горах
Сыромятные ремни уж тело моё съели,
и железо кости перегрызло
а глаза темница помутила,
гордое сердце высушил стыд тот,
что сломал я сам почётное оружие
и живым к рукам турецким сдался.
Мне уже теперь жизнь не мила
иль в темнице иль на вольной воле».
Вновь к нему нимфа обратилась,
Напоследок заклиная Богом:
«Я сама спущусь в темницу,
я всё-таки тебя спасу оттуда.
Лишь нам бы в горы добраться,
я тебе там спасу, мой братик,
я же не зря нимфа-волшебница –
умею залечить все юношеские раны".
Но не внемлет побратим к нимфе:
не говорит, только словом стонет:
«Жаль труда, милая сестрица!
не от юношеских ран я погибаю.
Хоть иди глянь сама на меня,
И рука не поднимется чтоб вылечить
Если ты верна мне милая сестрица,
то исполни последнее желание:
отбери мою жизнь чем угодно,
лишь бы то было почётное оружие,
схорони это тело страдающее,
чтоб над ним злой враг не поглумился.
Если ты мне этого не сделаешь,
всё-таки предательское у тебя сердце"
Зарыдала, затужила нимфа,
за-ку-ку-кала как старая кукушка
«Что ты говоришь любимый побратим?
Иль рука моя не поднимется?»
Тут обратился побратим к Богу:
«За что, Боже, покарал так тяжко,
что не дал юношу-побратима,
а судил сестрицу – эту нимфу?
Вот теперь я помощи не имею,
только имею жалобы девичьи,
иль без них мне не достаточно жалости?..»
Уже не молвила ни слова нимфа,
лишь махнула лентой белою
Вспыхнула яркая молния
ослепила всю турецкую стражу,
прожгла все темничные двери,
осветила нимфе путь к брату.
Тольки раз взглянула она на брата
нимфа белая и замерло её сердце.
Не юнец лежал там молоденький,
а старый дед, как седой голубь,
весь потёртый сыромятными ремнями,
а сквозь раны жёлтые кости видно.
Он не встал навстречу нимфе белой,
только тихо лязгнул кандалами.
Вновь махнула нимфа той полоской,
осветила ясно всю темницу.
«Вот я здесь, взгляни на меня, братик!»
Отозвался пленник еле слышно:
«Недогляжу: затуманились глаза...»
И сдавила груди нимфа белая,
чтобы сердце не трясло з горя-печали,
не могла найти иного слова,
только еле осилилась на посвист,
чтоб коня призвать к себе,
в миг конь тот услышал тихий посвист –
вот он уж на воротах камень крошит.
Взяла на руки нимфа пленника,
садит на седло впереди себя,
побратим же не сидит, как рыцарь,
а трясётся, гнётся как ребёнок
и скулит и стонет и нимфу просить:
«Не неси меня высоко, сестрица;
сердце млеет, тревожно, страшно...
Ох, оставь меня в темнице лучше!»
Тихо, тихо нимфа промолвила,
словно из-под камня выходит её голос:
«Прижмись ко мне, побратим,
я тебя поддержу, ты не бойся».
Обняла сестрица побратима,
так левой крепко прижимает,
а в правой кинжал блеснул,
да и вонзился б так глубоко в сердце,
что прервал бы две жизни сразу,
если бы нимфа смертной уродилась.
Но нимфе при жизни досталось,
только сердце кровью обкипело.
Конь крылатый кровь почуял горячую,
взвился вверх, словно кровавая искра,
и помчал далеко, в дикие горы,
и остановился там на поляне,
стал копать сухую землю там копытом,
за минуту выдолбил чёрную яму.
Тут с коня сходит нимфа белая
И снимает своего побратима,
Оборачивает в белую ленту
И кладёт на вечный сон в яму.
И ещё с ним кладёт кинжал,
Чтоб не шёл на тот свет безоружным
В подоле чёрную землю носит,
насыпает могилу как повыше,
аж гора к небу стала ближе.
Схоронила нимфа побратима,
Села и припала на коня и вскрикнула:
«Ой неси меня, неси в просторы!
Горе давит, сердцу тесно в груди!»
Конь взлетел высоко аж за тучи –
хочет дать простора госпоже.
Поминальную песнь заводит нимфа –
люди говорят: «Гром весенний слышно»,
Слёзы роняет нимфа в лютом горе –
люди говорят: «Это весенний дождик».
Ходят в горах световые радужки,
А в долинах оживают реки,
на полянах гор травы буйные восходят,
и огромная надоблачная жалость
нам на землю радостно слетает.
 
Thanks!
thanked 2 times
Submitted by Alex PeltekAlex Peltek on Thu, 14/01/2021 - 15:03
Added in reply to request by Your doctor Sigmund FreudYour doctor Sigmund Freud
The author of translation requested proofreading.
It means that he/she will be happy to receive corrections, suggestions etc about the translation.
If you are proficient in both languages of the language pair, you are welcome to leave your comments.
Advertisements
Comments
Read about music throughout history