Pubblicità

Мцыри (Mcyri) (traduzione in Italiano)

Мцыри

Вкушая, вкусих мало мёда,
и се аз умираю.
 
1-я Книга Царств
 
1
 
Немного лет тому назад,
Там, где, сливаяся, шумят,
Обнявшись, будто две сестры,
Струи Арагвы и Куры,
Был монастырь. Из-за горы
И нынче видит пешеход
Столбы обрушенных ворот,
И башни, и церковный свод;
Но не курится уж под ним
Кадильниц благовонный дым,
Не слышно пенье в поздний час
Молящих иноков за нас.
Теперь один старик седой,
Развалин страж полуживой,
Людьми и смертию забыт,
Сметает пыль с могильных плит,
Которых надпись говорит
О славе прошлой ‒ и о том,
Как, удручён своим венцом,
Такой-то царь, в такой-то год,
Вручал России свой народ.
___
 
И божья благодать сошла
На Грузию! Она цвела
С тех пор в тени своих садов,
Не опасаяся врагов,
3а гранью дружеских штыков.
 
2
 
Однажды русский генерал
Из гор к Тифлису проезжал;
Ребёнка пленного он вёз.
Тот занемог, не перенёс
Трудов далёкого пути;
Он был, казалось, лет шести,
Как серна гор, пуглив и дик
И слаб и гибок, как тростник.
Но в нём мучительный недуг
Развил тогда могучий дух
Его отцов. Без жалоб он
Томился, даже слабый стон
Из детских губ не вылетал,
Он знаком пищу отвергал
И тихо, гордо умирал.
Из жалости один монах
Больного призрел, и в стенах
Хранительных остался он,
Искусством дружеским спасён.
Но, чужд ребяческих утех,
Сначала бегал он от всех,
Бродил безмолвен, одинок,
Смотрел, вздыхая, на восток,
Гоним неясною тоской
По стороне своей родной.
Но после к плену он привык,
Стал понимать чужой язык,
Был окрещён святым отцом
И, с шумным светом незнаком,
Уже хотел во цвете лет
Изречь монашеский обет,
Как вдруг однажды он исчез
Осенней ночью. Тёмный лес
Тянулся по горам кругом.
Три дня все поиски по нём
Напрасны были, но потом
Его в степи без чувств нашли
И вновь в обитель принесли.
Он страшно бледен был и худ
И слаб, как будто долгий труд,
Болезнь иль голод испытал.
Он на допрос не отвечал
И с каждым днём приметно вял.
И близок стал его конец;
Тогда пришёл к нему чернец
С увещеваньем и мольбой;
И, гордо выслушав, больной
Привстал, собрав остаток сил,
И долго так он говорил:
 
3
 
«Ты слушать исповедь мою
Сюда пришёл, благодарю.
Всё лучше перед кем-нибудь
Словами облегчить мне грудь;
Но людям я не делал зла,
И потому мои дела
Немного пользы вам узнать,
А душу можно ль рассказать?
Я мало жил, и жил в плену.
Таких две жизни за одну,
Но только полную тревог,
Я променял бы, если б мог.
Я знал одной лишь думы власть,
Одну ‒ но пламенную страсть:
Она, как червь, во мне жила,
Изгрызла душу и сожгла.
Она мечты мои звала
От келий душных и молитв
В тот чудный мир тревог и битв,
Где в тучах прячутся скалы,
Где люди вольны, как орлы.
Я эту страсть во тьме ночной
Вскормил слезами и тоской;
Её пред небом и землей
Я ныне громко признаю
И о прощенье не молю.
 
4
 
Старик! я слышал много раз,
Что ты меня от смерти спас ‒
Зачем?.. Угрюм и одинок,
Грозой оторванный листок,
Я вырос в сумрачных стенах
Душой дитя, судьбой монах.
Я никому не мог сказать
Священных слов «отец» и «мать».
Конечно, ты хотел, старик,
Чтоб я в обители отвык
От этих сладостных имён, ‒
Напрасно: звук их был рождён
Со мной. И видел у других
Отчизну, дом, друзей, родных,
А у себя не находил
Не только милых душ ‒ могил!
Тогда, пустых не тратя слёз,
В душе я клятву произнёс:
Хотя на миг когда-нибудь
Мою пылающую грудь
Прижать с тоской к груди другой,
Хоть незнакомой, но родной.
Увы! теперь мечтанья те
Погибли в полной красоте,
И я как жил, в земле чужой
Умру рабом и сиротой.
 
5
 
Меня могила не страшит:
Там, говорят, страданье спит
В холодной вечной тишине;
Но с жизнью жаль расстаться мне.
Я молод, молод... Знал ли ты
Разгульной юности мечты?
Или не знал, или забыл,
Как ненавидел и любил;
Как сердце билося живей
При виде солнца и полей
С высокой башни угловой,
Где воздух свеж и где порой
В глубокой скважине стены,
Дитя неведомой страны,
Прижавшись, голубь молодой
Сидит, испуганный грозой?
Пускай теперь прекрасный свет
Тебе постыл; ты слаб, ты сед,
И от желаний ты отвык.
Что за нужда? Ты жил, старик!
Тебе есть в мире что забыть,
Ты жил, ‒ я также мог бы жить!
 
6
 
Ты хочешь знать, что видел я
На воле? ‒ Пышные поля,
Холмы, покрытые венцом
Дерев, разросшихся кругом,
Шумящих свежею толпой,
Как братья в пляске круговой.
Я видел груды тёмных скал,
Когда поток их разделял.
И думы их я угадал:
Мне было свыше то дано!
Простёрты в воздухе давно
Объятья каменные их,
И жаждут встречи каждый миг;
Но дни бегут, бегут года ‒
Им не сойтися никогда!
Я видел горные хребты,
Причудливые, как мечты,
Когда в час утренней зари
Курилися, как алтари,
Их выси в небе голубом,
И облачко за облачком,
Покинув тайный свой ночлег,
К востоку направляло бег ‒
Как будто белый караван
Залётных птиц из дальних стран!
Вдали я видел сквозь туман,
В снегах, горящих, как алмаз,
Седой незыблемый Кавказ;
И было сердцу моему
Легко, не знаю почему.
Мне тайный голос говорил,
Что некогда и я там жил,
И стало в памяти моей
Прошедшее ясней, ясней...
 
7
 
И вспомнил я отцовский дом,
Ущелье наше и кругом
В тени рассыпанный аул;
Мне слышался вечерний гул
Домой бегущих табунов
И дальний лай знакомых псов.
Я помнил смуглых стариков,
При свете лунных вечеров
Против отцовского крыльца
Сидевших с важностью лица;
И блеск оправленных ножон
Кинжалов длинных... и как сон
Всё это смутной чередой
Вдруг пробегало предо мной.
А мой отец? он как живой
В своей одежде боевой
Являлся мне, и помнил я
Кольчуги звон, и блеск ружья,
И гордый непреклонный взор,
И молодых моих сестёр...
Лучи их сладостных очей
И звук их песен и речей
Над колыбелию моей...
В ущелье там бежал поток.
Он шумен был, но неглубок;
К нему, на золотой песок,
Играть я в полдень уходил
И взором ласточек следил,
Когда они перед дождем
Волны касалися крылом.
И вспомнил я наш мирный дом
И пред вечерним очагом
Рассказы долгие о том,
Как жили люди прежних дней,
Когда был мир ещё пышней.
 
8
 
Ты хочешь знать, что делал я
На воле? Жил ‒ и жизнь моя
Без этих трёх блаженных дней
Была б печальней и мрачней
Бессильной старости твоей.
Давным-давно задумал я
Взглянуть на дальние поля,
Узнать, прекрасна ли земля,
Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы.
И в час ночной, ужасный час,
Когда гроза пугала вас,
Когда, столпясь при алтаре,
Вы ниц лежали на земле,
Я убежал. О, я как брат
Обняться с бурей был бы рад!
Глазами тучи я следил,
Рукою молнию ловил...
Скажи мне, что средь этих стен
Могли бы дать вы мне взамен
Той дружбы краткой, но живой,
Меж бурным сердцем и грозой?..
 
9
 
Бежал я долго ‒ где, куда?
Не знаю! ни одна звезда
Не озаряла трудный путь.
Мне было весело вдохнуть
В мою измученную грудь
Ночную свежесть тех лесов,
И только! Много я часов
Бежал, и наконец, устав,
Прилёг между высоких трав;
Прислушался: погони нет.
Гроза утихла. Бледный свет
Тянулся длинной полосой
Меж тёмным небом и землей,
И различал я, как узор,
На ней зубцы далёких гор;
Недвижим, молча я лежал,
Порой в ущелии шакал
Кричал и плакал, как дитя,
И, гладкой чешуёй блестя,
Змея скользила меж камней;
Но страх не сжал души моей:
Я сам, как зверь, был чужд людей
И полз и прятался, как змей.
 
10
 
Внизу глубоко подо мной
Поток усиленный грозой
Шумел, и шум его глухой
Сердитых сотне голосов
Подобился. Хотя без слов
Мне внятен был тот разговор,
Немолчный ропот, вечный спор
С упрямой грудою камней.
То вдруг стихал он, то сильней
Он раздавался в тишине;
И вот, в туманной вышине
Запели птички, и восток
Озолотился; ветерок
Сырые шевельнул листы;
Дохнули сонные цветы,
И, как они, навстречу дню
Я поднял голову мою...
Я осмотрелся; не таю:
Мне стало страшно; на краю
Грозящей бездны я лежал,
Где выл, крутясь, сердитый вал;
Туда вели ступени скал;
Но лишь злой дух по ним шагал,
Когда, низверженный с небес,
В подземной пропасти исчез.
 
11
 
Кругом меня цвёл божий сад;
Растений радужный наряд
Хранил следы небесных слёз,
И кудри виноградных лоз
Вились, красуясь меж дерев
Прозрачной зеленью листов;
И грозды полные на них,
Серёг подобье дорогих,
Висели пышно, и порой
К ним птиц летал пугливый рой
И снова я к земле припал
И снова вслушиваться стал
К волшебным, странным голосам;
Они шептались по кустам,
Как будто речь свою вели
О тайнах неба и земли;
И все природы голоса
Сливались тут; не раздался
В торжественный хваленья час
Лишь человека гордый глас.
Всё, что я чувствовал тогда,
Те думы ‒ им уж нет следа;
Но я б желал их рассказать,
Чтоб жить, хоть мысленно, опять.
В то утро был небесный свод
Так чист, что ангела полёт
Прилежный взор следить бы мог;
Он так прозрачно был глубок,
Так полон ровной синевой!
Я в нём глазами и душой
Тонул, пока полдневный зной
Мои мечты не разогнал.
И жаждой я томиться стал.
 
12
 
Тогда к потоку с высоты,
Держась за гибкие кусты,
С плиты на плиту я, как мог,
Спускаться начал. Из-под ног
Сорвавшись, камень иногда
Катился вниз ‒ за ним бразда
Дымилась, прах вился столбом;
Гудя и прыгая, потом
Он поглощаем был волной;
И я висел над глубиной,
Но юность вольная сильна,
И смерть казалась не страшна!
Лишь только я с крутых высот
Спустился, свежесть горных вод
Повеяла навстречу мне,
И жадно я припал к волне.
Вдруг ‒ голос ‒ лёгкий шум шагов...
Мгновенно скрывшись меж кустов,
Невольным трепетом объят,
Я поднял боязливый взгляд
И жадно вслушиваться стал:
И ближе, ближе всё звучал
Грузинки голос молодой,
Так безыскусственно живой,
Так сладко вольный, будто он
Лишь звуки дружеских имён
Произносить был приучён.
Простая песня то была,
Но в мысль она мне залегла,
И мне, лишь сумрак настаёт,
Незримый дух её поёт.
 
13
 
Держа кувшин над головой,
Грузинка узкою тропой
Сходила к берегу. Порой
Она скользила меж камней,
Смеясь неловкости своей.
И беден был её наряд;
И шла она легко, назад
Изгибы длинные чадры
Откинув. Летние жары
Покрыли тенью золотой
Лицо и грудь её; и зной
Дышал от уст её и щёк.
И мрак очей был так глубок,
Так полон тайнами любви,
Что думы пылкие мои
Смутились. Помню только я
Кувшина звон, ‒ когда струя
Вливалась медленно в него,
И шорох... больше ничего.
Когда же я очнулся вновь
И отлила от сердца кровь,
Она была уж далеко;
И шла, хоть тише, ‒ но легко,
Стройна под ношею своей,
Как тополь, царь её полей!
Недалеко, в прохладной мгле,
Казалось, приросли к скале
Две сакли дружною четой;
Над плоской кровлею одной
Дымок струился голубой.
Я вижу будто бы теперь,
Как отперлась тихонько дверь...
И затворилася опять!..
Тебе, я знаю, не понять
Мою тоску, мою печаль;
И если б мог, ‒ мне было б жаль:
Воспоминанья тех минут
Во мне, со мной пускай умрут.
 
14
 
Трудами ночи изнурён,
Я лег в тени. Отрадный сон
Сомкнул глаза невольно мне...
И снова видел я во сне
Грузинки образ молодой.
И странной сладкою тоской
Опять моя заныла грудь.
Я долго силился вздохнуть ‒
И пробудился. Уж луна
Вверху сияла, и одна
Лишь тучка кралася за ней,
Как за добычею своей,
Объятья жадные раскрыв.
Мир тёмен был и молчалив;
Лишь серебристой бахромой
Вершины цепи снеговой
Вдали сверкали предо мной
Да в берега плескал поток.
В знакомой сакле огонёк
То трепетал, то снова гас:
На небесах в полночный час
Так гаснет яркая звезда!
Хотелось мне... но я туда
Взойти не смел. Я цель одну ‒
Пройти в родимую страну ‒
Имел в душе и превозмог
Страданье голода, как мог.
И вот дорогою прямой
Пустился, робкий и немой.
Но скоро в глубине лесной
Из виду горы потерял
И тут с пути сбиваться стал.
 
15
 
Напрасно в бешенстве порой
Я рвал отчаянной рукой
Терновник, спутанный плющом:
Всё лес был, вечный лес кругом,
Страшней и гуще каждый час;
И миллионом чёрных глаз
Смотрела ночи темнота
Сквозь ветви каждого куста.
Моя кружилась голова;
Я стал влезать на дерева;
Но даже на краю небес
Всё тот же был зубчатый лес.
Тогда на землю я упал;
И в исступлении рыдал,
И грыз сырую грудь земли,
И слёзы, слёзы потекли
В неё горючею росой...
Но, верь мне, помощи людской
Я не желал... Я был чужой
Для них навек, как зверь степной;
И если б хоть минутный крик
Мне изменил ‒ клянусь, старик,
Я б вырвал слабый мой язык.
 
16
 
Ты помнишь детские года:
Слезы не знал я никогда;
Но тут я плакал без стыда.
Кто видеть мог? Лишь тёмный лес
Да месяц, плывший средь небес!
Озарена его лучом,
Покрыта мохом и песком,
Непроницаемой стеной
Окружена, передо мной
Была поляна. Вдруг во ней
Мелькнула тень, и двух огней
Промчались искры... и потом
Какой-то зверь одним прыжком
Из чащи выскочил и лёг,
Играя, навзничь на песок.
То был пустыни вечный гость ‒
Могучий барс. Сырую кость
Он грыз и весело визжал;
То взор кровавый устремлял,
Мотая ласково хвостом,
На полный месяц, ‒ и на нём
Шерсть отливалась серебром.
Я ждал, схватив рогатый сук,
Минуту битвы; сердце вдруг
Зажглося жаждою борьбы
И крови... да, рука судьбы
Меня вела иным путём...
Но нынче я уверен в том,
Что быть бы мог в краю отцов
Не из последних удальцов.
 
17
 
Я ждал. И вот в тени ночной
Врага почуял он, и вой
Протяжный, жалобный как стон
Раздался вдруг... и начал он
Сердито лапой рыть песок,
Встал на дыбы, потом прилёг,
И первый бешеный скачок
Мне страшной смертью грозил...
Но я его предупредил.
Удар мой верен был и скор.
Надёжный сук мой, как топор,
Широкий лоб его рассек...
Он застонал, как человек,
И опрокинулся. Но вновь,
Хотя лила из раны кровь
Густой, широкою волной,
Бой закипел, смертельный бой!
 
18
 
Ко мне он кинулся на грудь:
Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Моё оружье... Он завыл,
Рванулся из последних сил,
И мы, сплетясь, как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей,
Упали разом, и во мгле
Бой продолжался на земле.
И я был страшен в этот миг;
Как барс пустынный, зол и дик,
Я пламенел, визжал, как он;
Как будто сам я был рожден
В семействе барсов и волков
Под свежим пологом лесов.
Казалось, что слова людей
Забыл я ‒ и в груди моей
Родился тот ужасный крик,
Как будто с детства мой язык
К иному звуку не привык...
Но враг мой стал изнемогать,
Метаться, медленней дышать,
Сдавил меня в последний раз...
Зрачки его недвижных глаз
Блеснули грозно ‒ и потом
Закрылись тихо вечным сном;
Но с торжествующим врагом
Он встретил смерть лицом к лицу,
Как в битве следует бойцу!..
 
19
 
Ты видишь на груди моей
Следы глубокие когтей;
Ещё они не заросли
И не закрылись; но земли
Сырой покров их освежит
И смерть навеки заживит.
О них тогда я позабыл,
И, вновь собрав остаток сил,
Побрёл я в глубине лесной...
Но тщетно спорил я с судьбой:
Она смеялась надо мной!
 
20
 
Я вышел из лесу. И вот
Проснулся день, и хоровод
Светил напутственных исчез
В его лучах. Туманный лес
Заговорил. Вдали аул
Куриться начал. Смутный гул
В долине с ветром пробежал...
Я сел и вслушиваться стал;
Но смолк он вместе с ветерком.
И кинул взоры я кругом:
Тот край, казалось, мне знаком.
И страшно было мне, понять
Не мог я долго, что опять
Вернулся я к тюрьме моей;
Что бесполезно столько дней
Я тайный замысел ласкал,
Терпел, томился и страдал,
И всё зачем?.. Чтоб в цвете лет,
Едва взглянув на божий свет,
При звучном ропоте дубрав
Блаженство вольности познав,
Унесть в могилу за собой
Тоску по родине святой,
Надежд обманутых укор
И вашей жалости позор!..
Ещё в сомненье погружен,
Я думал ‒ это страшный сон...
Вдруг дальний колокола звон
Раздался снова в тишине ‒
И тут всё ясно стало мне...
О, я узнал его тотчас!
Он с детских глаз уже не раз
Сгонял виденья снов живых
Про милых ближних и родных,
Про волю дикую степей,
Про лёгких, бешеных коней,
Про битвы чудные меж скал,
Где всех один я побеждал!..
И слушал я без слёз, без сил.
Казалось, звон тот выходил
Из сердца ‒ будто кто-нибудь
Железом ударял мне в грудь.
И смутно понял я тогда,
Что мне на родину следа
Не проложить уж никогда.
 
21
 
Да, заслужил я жребий мой!
Могучий конь, в степи чужой,
Плохого сбросив седока,
На родину издалека
Найдёт прямой и краткий путь...
Что я пред ним? Напрасно грудь
Полна желаньем и тоской:
То жар бессильный и пустой,
Игра мечты, болезнь ума.
На мне печать свою тюрьма
Оставила... Таков цветок
Темничный: вырос одинок
И бледен он меж плит сырых,
И долго листьев молодых
Не распускал, всё ждал лучей
Живительных. И много дней
Прошло, и добрая рука
Печально тронулась цветка,
И был он в сад перенесён,
В соседство роз. Со всех сторон
Дышала сладость бытия...
Но что ж? Едва взошла заря,
Палящий луч её обжёг
В тюрьме воспитанный цветок...
 
22
 
И как его, палил меня
Огонь безжалостного дня.
Напрасно прятал я в траву
Мою усталую главу:
Иссохший лист ее венцом
Терновым над моим челом
Свивался, и в лицо огнем
Сама земля дышала мне.
Сверкая быстро в вышине,
Кружились искры, с белых скал
Струился пар. Мир божий спал
В оцепенении глухом
Отчаянья тяжелым сном.
Хотя бы крикнул коростель,
Иль стрекозы живая трель
Послышалась, или ручья
Ребячий лепет... Лишь змея,
Сухим бурьяном шелестя,
Сверкая жёлтою спиной,
Как будто надписью златой
Покрытый донизу клинок,
Браздя рассыпчатый песок,
Скользила бережно, потом,
Играя, нежася на нём,
Тройным свивалася кольцом;
То, будто вдруг обожжена,
Металась, прыгала она
И в дальних пряталась кустах...
 
23
 
И было всё на небесах
Светло и тихо. Сквозь пары
Вдали чернели две горы.
Наш монастырь из-за одной
Сверкал зубчатою стеной.
Внизу Арагва и Кура,
Обвив каймой из серебра
Подошвы свежих островов,
По корням шепчущих кустов
Бежали дружно и легко...
До них мне было далеко!
Хотел я встать ‒ передо мной
Всё закружилось с быстротой;
Хотел кричать ‒ язык сухой
Беззвучен и недвижим был...
Я умирал. Меня томил
Предсмертный бред. Казалось мне,
Что я лежу на влажном дне
Глубокой речки ‒ и была
Кругом таинственная мгла.
И, жажду вечную поя,
Как лёд холодная струя,
Журча, вливалася мне в грудь...
И я боялся лишь заснуть, ‒
Так было сладко, любо мне...
А надо мною в вышине
Волна теснилася к волне.
И солнце сквозь хрусталь волны
Сияло сладостней луны...
И рыбок пёстрые стада
В лучах играли иногда.
И помню я одну из них:
Она приветливей других
Ко мне ласкалась. Чешуёй
Была покрыта золотой
Её спина. Она вилась
Над головой моей не раз,
И взор её зелёных глаз
Был грустно нежен и глубок...
И надивиться я не мог:
Её сребристый голосок
Мне речи странные шептал,
И пел, и снова замолкал.
Он говорил: «Дитя моё,
Останься здесь со мной:
В воде привольное житьё
И холод и покой.
 
*
 
Я созову моих сестёр:
Мы пляской круговой
Развеселим туманный взор
И дух усталый твой.
 
*
 
Усни, постель твоя мягка,
Прозрачен твой покров.
Пройдут года, пройдут века
Под говор чудных снов.
 
*
 
О милый мой! не утаю,
Что я тебя люблю,
Люблю как вольную струю,
Люблю как жизнь мою...»
 
И долго, долго слушал я;
И мнилось, звучная струя
Сливала тихий ропот свой
С словами рыбки золотой.
Тут я забылся. Божий свет
В глазах угас. Безумный бред
Бессилью тела уступил...
 
24
 
Так я найдён и поднят был...
Ты остальное знаешь сам.
Я кончил. Верь моим словам
Или не верь, мне всё равно.
Меня печалит лишь одно:
Мой труп холодный и немой
Не будет тлеть в земле родной,
И повесть горьких мук моих
Не призовёт меж стен глухих
Вниманье скорбное ничьё
На имя тёмное моё.
 
25
 
Прощай, отец... дай руку мне:
Ты чувствуешь, моя в огне...
Знай, этот пламень с юных дней,
Таяся, жил в груди моей;
Но ныне пищи нет ему,
И он прожёг свою тюрьму
И возвратится вновь к тому,
Кто всем законной чередой
Даёт страданье и покой...
Но что мне в том? ‒ пускай в раю,
В святом, заоблачном краю
Мой дух найдёт себе приют...
Увы! ‒ за несколько минут
Между крутых и тёмных скал,
Где я в ребячестве играл,
Я б рай и вечность променял...
 
26
 
Когда я стану умирать,
И, верь, тебе не долго ждать,
Ты перенесть меня вели
В наш сад, в то место, где цвели
Акаций белых два куста...
Трава меж ними так густа,
И свежий воздух так душист,
И так прозрачно-золотист
Играющий на солнце лист!
Там положить вели меня.
Сияньем голубого дня
Упьюся я в последний раз.
Оттуда виден и Кавказ!
Быть может, он с своих высот
Привет прощальный мне пришлёт,
Пришлёт с прохладным ветерком...
И близ меня перед концом
Родной опять раздастся звук!
И стану думать я, что друг
Иль брат, склонившись надо мной,
Отёр внимательной рукой
С лица кончины хладный пот
И что вполголоса поёт
Он мне про милую страну..
И с этой мыслью я засну,
И никого не прокляну!...»
 
traduzione in ItalianoItaliano
Allinea i paragrafi

Mzyri*

Versioni: #1#2
Cibandomi, poco miele gustai
Ed ecco... io muoio!
(Libro 1° dei Re, 14, 43)
 
I.
 
Or son pochi anni,
là dove confluendo, mormorano
abbracciate come due sorelle,
le onde dell’Aràgva e del Kurà,1
c’era un convento. Dalle montagne
il viandante vede ancora
le colonne dei portici in rovina,
e le torri, e la volta della chiesa.
Ma, oramai, sotto di essa non aleggia più
il fumo profumato dei turiboli;
nè s’ode più, a tarda ora, il canto
dei religiosi preganti per noi.
Adesso, un vecchio canuto,
custode semivivo delle rovine,
dimenticato dagli umani e dalla morte,
spazza la polvere dalle lapidi funeree
le cui iscrizioni parlano
della gloria passata e narrano
del come, oppresso dal peso della corona,
il re tale, nell’ anno tale
diede alla Russia il popol suo.
 
E la grazia del signore scese
sulla Georgia ! — Essa fiorì,
da quel momento, all'ombra dei suoi giardini,
senza tema di nemici,
guardata dalle triangolari amiche baionette.2
 
II.
 
Un giorno un generale russo,
venendo dai monti, passò per Tiflis.
Recava seco, prigioniero, un fanciullo.
Questi ammalò; non potè resistere
ai disagi del lungo viaggio.
Aveva egli forse un sei anni.
Come camoscio montano era pauroso e selvatico,
e debole e flessibile come canna ;
ma il tormentoso malore, in lui
risvegliò allora il possente spirito
degli avi. Senza lamenti
egli soffriva ; neppure un debole gemito
usciva dalle sue labbra infantili ;
egli, con un gesto, rifiutava il cibo
e in silenzio, fieramente, andava morendo.
Mosso a pietà, un frate
prese cura dell’infermo, che fra le mura
tutelari, rimase,
da cure amichevoli salvato.
Ma, avverso ai giuochi infantili,
sul principio, da tutti fuggiva :
errava silenzioso, solo,
guardava sospirando ad oriente,
tormentato da un confuso desiderio
del paese natio.
Ma, più tardi, si abituò alla prigionia,
cominciò a capire il linguaggio straniero,
fu battezzato dal santo cenobita
e, ignaro del mondo tumultuoso,
si disponeva già, nel fior degli anni,
a pronunciare i voti monastici,
quando, d’un tratto, sparì,
una notte d’autunno. La foresta, oscura
si stendeva pei monti tutt’ intorno.
Per tre giorni ogni ricerca per rintracciarlo
fu vana, ma, più tardi,
lo trovarono privo di sensi nella steppa
e lo portarono di nuovo al convento.
Era orribilmente pallido, consunto
e debole come se lungo travaglio,
malattia o fame avesse sopportato.
Alle interrogazioni non rispondeva
ed ogni giorno visibilmente deperiva.
Si fece prossima la sua morte.
Allora venne a lui il frate
Con esortazioni e con preghiere.
Dopo averlo ascoltato con fierezza, l’ infermo
alquanto si sollevò e, raccolte le ultime forze,
a lungo, parlò così :
 
III.
 
“ Per udir la mia confessione tu
sei qui venuto ; te ne ringrazio.
È pur sempre meglio, alla presenza di alcuno
parlando, alleviare il peso che mi grava sul petto.
Però, agli uomini, male io non cagionai
e quindi, quello che io feci,
non vi sarà di gran giovamento sapere.
Forse che l’anima si può esprimere con parole?
Poco io vissi e prigioniero vissi.
Due vite come questa mia, con una vita sola,
ma piena di allarmi,
io cambierei, se lo potessi.
Io conobbi la tirannia di un solo pensiero,
una passione sola, ma di fuoco.
Essa, come un verme in me viveva,
mi rose e mi bruciò l’anima.
Essa chiamava i miei pensieri,
dalle celle soffocanti e dalle preghiere,
verso quel mondo mirabile di allarmi e di lotte
ove nelle nuvole si nascondono le rocce,
ove le genti sono libere come le aquile !
Questa passione, nelle tenebre della notte, io
la nutrii di lacrime e di ansiosi rimpianti,
e, al cospetto del cielo e della terra,
ora io la confesso a voce alta
e non domando che mi si perdoni !...
 
IV.
 
“ Vecchio ! spesse volte udii
che tu m’ hai salvato da morte.
Perchè? Cupo e solitario,
foglia strappata dall’uragano,
io crebbi fra le mura tetre,
nell’ anima fanciullo, monaco per destino !
A nessuno io potevo dire
le sante parole : padre, madre !
Tu vecchio, s’ intende, volevi
che nel chiostro io perdessi l’abito
di questi nomi dolcissimi.
Invano : il loro suono è nato
con me. Gli altri, io vedevo, avevano
patria, casa, amici, parenti,
ed io, per me, non trovai,
non solo anime care, ma neppur tombe !
Allora, senza spendere lagrime inutili,
nell’anima mia feci un giuramento :
Sia pur per un attimo solo, quando che sia,
che io possa, il mio petto infiammato,
stringere con ansia ad un altro petto,
sia pure sconosciuto, ma fraterno !
Ahimè ! Oramai quei sogni
sono svaniti con tutta la loro bellezza
ed io, come vissi, in terra straniera,
morrò schiavo ed orfanello!
 
V.
 
“ A me la tomba non fa paura.
Dicono che là dentro, il dolore dorme
in quiete fredda, eterna.
Però mi duole staccarmi dalla vita !
Sono giovine... giovine. Hai tu conosciuto
i sogni di una gioventù scapigliata ?
O non hai saputo o hai dimenticato
come odiasti ed amasti,
come il cuore ti palpitava più vivace
alla vista del sole e dei campi
da un’alta torre di fiancata
ove l’aria era fresca e dove, talvolta,
in un crepaccio profondo della muraglia,
figlio di paese sconosciuto,
rannicchiato, un giovine colombo
posa spaurito dalla tempesta ?
Sia pure che adesso il mondo bello, oramai,
a te sia venuto a noia ; tu sei debole, canuto
ed hai perduto l’abitudine del desiderio.
Ma che importa ?... Tu hai vissuto, o vecchio !
Tu hai nel mondo qualcosa da dimenticare !
Tu hai vissuto... Anch’ io avrei potuto vivere !
 
VI.
 
“ Tu vuoi sapere ciò che io vidi
quando fui libero? Campi mirabili,
colline coperte da una corona
di alberi cresciuti tutt’intorno
in rumorosa giovine folla,
come fratelli che danzano in giro.
Vidi masse di rocce oscure
che il torrente separava fra loro.
E i loro pensieri io indovinavo ;
Questa facoltà mi veniva dall’alto!
Spalancate nell’aria, da gran tempo, sono
le loro braccia di sasso
ed ogni istante anelano ad un amplesso :
Ma... i giorni volano ; volano gli anni...
Esse non si abbracceranno mai !
Vidi giogaie di monti
fantastici come sogni,
quando all’ora della mattutina luce
spiccavano, come fumanti altari,
sul fondo azzurro del cielo, le loro cime,
e le nuvolette, l’una dietro l’altra,
abbandonato il misterioso notturno asilo,
si avviavano frettolose verso oriente,
come bianca teoria
di uccelli venuti da contrade diverse!
Lontano, attraverso le nebbie, io vidi
fra le nevi luminose come diamanti,
canuto, inoppugnabile, il Caucaso —
e mi sentivo il cuore
leggiero senza saper perchè.
Una voce misteriosa mi diceva
che altre volte, colà, anch’ io avevo vissuto,
e nella mia memoria cominciò a farsi
il passato, sempre più, sempre più chiaro...
 
VII.
 
“ E ricordai la casa paterna,
la familiare gola tra le montagne e, tutt’ intorno
nell’ombra sparso, il villaggio.
Mi pareva di udire lo scalpitare, a sera,
delle mandrie di cavalli che tornavano correndo a casa,
e il lontano abbaiare di cani conosciuti.
Mi ricordai di certi vegliardi dalla carnagione oscura,
alla luce delle sere di luna,
di faccia alla casa paterna,
seduti in sembiante maestoso ;
il fulgore delle ornate guaine,
dei lunghi pugnali... e, come un sogno,
tutto ciò, in confusa vicenda,
d’un tratto mi passava dinanzi, veloce.
E m io padre? egli, come vivo,
nella sua armatura di guerra,
mi appariva e ricordai
il fruscio della cotta d’armi, il brillar del fucile
ed il fiero inflessibile sguardo ;
e le sorelle mie giovinette,
i raggi delle loro dolci pupille,
il suono delle loro canzoni e del loro parlare
presso la mia culla...
Per quelle gole correva un torrente.
Rumoroso era, ma poco profondo.
Sulle sue sabbie d’oro
mi recavo a trastullarmi nell’ora del meriggio,
seguendo con l’occhio le rondinelle
quando, prima della pioggia,
l’onda sfioravano con l’ali ;
e mi tornarono alla mente... e la nostra casa tranquilla,
e, dinanzi al focolare, a sera,
i lunghi racconti
del come vissero le genti dei tempi passati,
quando ancor più fastoso era il mondo.
 
VIII.
 
“ Tu vuoi sapere ciò che io feci
quando fui libero ?... Vissi ! e la mia vita,
senza quei tre giorni beati,
sarebbe più triste e più fosca
della tua caduca vecchiezza !...
Da tanto tempo avevo già ideato
di gettare uno sguardo nei campi sterminati
di vedere se era davvero tanto bella la terra ;
di sapere se, per la libertà o per la prigione
noi siamo messi in questo mondo...
E in un’ora della notte, ora terribile
mentre la tempesta vi teneva nello spavento,
e tutti, in folla ai piè dell’altare,
giacevate, la fronte al suolo,
io fuggii. Ah !... Come se le fossi fratello,
sarei stato felice di abbracciar la procella!
Le nubi io seguivo con lo sguardo ;
tentavo di afferrar la folgore con la mano...
Dimmi tu !... che cosa, tra queste mura,
avreste voi potuto darmi in cambio
di quella breve ma viva amicizia
fra il mio cuore in tempesta e l’uragano ?
 
IX.
 
“ A lungo errai? Dove? In qual direzione ?
Non so. Non una stella sola
rischiarava il faticoso cammino.
Ero lieto di accogliere
nel mio petto esausto
la notturna frescura di quelle foreste....
e nulla più. Molte ore
io corsi e, finalmente stanco,
mi coricai fra le erbe alte.
Tesi l’orecchio: non ero inseguito,
la tempesta si era calmata. Una luce pallida
si stendeva in lunga striscia
fra il cielo oscuro e la terra,
e distinguevo, come fosse un disegno,
su di essa, l’addentellato profilo dei monti lontani.
Immobile, in silenzio, io giacevo.
Di tanto in tanto, nella gola, uno sciacallo
gridava e piangeva come un bambino ;
e brillando nelle sue scaglie lisce,
una serpe sguisciava fra i sassi.
Ma la paura non stringeva l’anima mia.
Io stesso, come animale selvatico, ero estraneo agli uomini
e strisciavo e mi nascondevo come la serpe !...
 
X.
 
“ Giù, in fondo, sotto di me,
un torrente ingrossato dalla tempesta,
romoreggiava e il suo frastuono sordo,
a centinaia di voci rabbiose,
rassomigliava. Sebbene senza parole,
per me era comprensibile quel conversare,
quel mormorar continuo, l’ eterna disputa
con la massa testarda delle roccie.
Ora, d’ un tratto, esso si calmava, ora più forte
risuonava nel silenzio.
Ed ecco sull’altura nebbiosa
gli uccelli si misero a cantare, e l’ oriente
si fece d’ oro ; un venticello
scosse le foglie inumidite,
si destarono i fiori addormentati
e, com ’ essi, ad incontrare il giorno,
io levai la testa...
Io mi guardai d’ intorno. Non lo nascondo :
fui colto da spavento ! Sull’ orlo
di un precipizio minaccioso, io posavo,
pel quale urlava, serpeggiando, un torrente furioso.
Menavano al fondo, gradini di roccia...
Ma soltanto lo spirito maligno potè scavalcarli
quando, cacciato dal paradiso,
sparì nella voragine sotterranea.
 
XI.
 
“ Intorno a me il giardino di Dio era in fiore :
le piante ornate dei colori dell’ iride,
serbavano le tracce delle celesti lacrime,
e i tralci
s’ inerpicavano fra gli alberi, belli
col verde trasparente delle foglie;
e i turgidi grappoli, da essi,
pari a buccole preziose,
pendevano fastosi e, talvolta,
vi si abbatteva un volo di paurosi augelletti.
Di nuovo mi gettai a terra
e di nuovo mi diedi ad ascoltare
le magiche strane voci:
esse m orm oravano fra i cespugli,
come se nel loro parlare, toccassero
dei segreti del cielo e della terra ;
e tutte le voci della natura
si fondevano lì. Taceva,
nell’ora solenne delle laudi,
soltanto la voce superba dell’uomo.
Di tutto ciò che allora io sentii,
di tutti quei pensieri, è sparita perfino il traccia.
Pure io vorrei poterli raccontare,
per viverli, almeno col pensiero, di nuovo !
Quella mattina la volta celeste era
cosi pura che, il volo d’ un angelo,
un occhio attento avrebbe potuto seguire;
era così profonda e trasparente,
così carica di un turchino tutto eguale !
Io, con gli occhi e con l’anima,
vi rimasi perduto finchè l’ardore del meriggio
venne a fugare i miei sogni
e la sete cominciò a tormentarmi !
 
XII.
 
“ Allora verso il torrente, dall’alto,
tenendomi ai rami flessibili,
di grado in grado, come mi riusciva possibile,
com inciai a calarmi. Di sotto i piedi
una pietra si staccava talvolta,
rotolava in basso ; dietro di essa la traccia
dava polvere, e la polvere saliva al cielo in colonna.
Saltellava, rom bava la pietra, poi
era inghiottita dall’ onda.
Io stavo sospeso sopra l’ abisso;
ma la libera giovinezza è forte
e la morte non m’ ispirava terrore.
Appena, dalle aspre altitudini,
mi staccai, la frescura delle acque montane
alitò, incontro a me,
ed io avido mi chinai sull’ onda.
D’ un tratto una voce — lieve rumor di passi...
Mi nascosi d’ un colpo fra i cespugli,
preso da un brivido involontario.
Levai lo sguardo pauroso
e mi posi ad ascoltare avidamente.
Più vicino, sempre più vicino, risuonava
la giovane voce d’ una georgiana,
così viva senza artifìcio,
così dolcemente libera, come se
soltanto suono di nomi cari
fosse ammaestrata a pronunciare.
Era una canzone semplice,
ma mi rimase fissa nella mente
che appena cade il crepuscolo, a me,
uno spirito arcano la torna a cantare.
 
XIII.
 
“ Recando sul capo l’anfora
la georgiana, per uno stretto sentiero,
scendeva verso la sponda. Talvolta
sdrucciolava fra le pietre,
ridendo della sua poca destrezza.
Era vestita poveramente
e procedeva lieve, all’ indietro,
le pieghe del lungo velo,
gettate. La caldura estiva
le avea velato di un’ombra dorata
il volto ed il petto, ed il calore afoso
le affocava le labbra e le gote.
La tenebra negli occhi era tanto profonda,
tanto piena di misteri d’amore
che i miei pensieri di fuoco
si confusero. Ricordo soltanto
il risuonar nell’anfora, della linfa
che vi scendeva lentamente.
Un mormorio... e nulla più !
Quando tornai in me
ed il sangue rifluì dal cuore,
ella era già lontana
e andava, più adagio sì, ma franca
sotto il carico, eretta
come il tiglio, signore delle sue terre.
Poco lontano, in mezzo a freschi vapori,
pareva fossero cresciute, attaccate allo scoglio,
due casucce, come una coppia d’amici.
Dal tetto piano dell’una
saliva un fil di fumo azzurro.
Io vedo come se fosse adesso
come si aprì dolcemente una porta
e si richiuse di nuovo.
Tu, io lo so, non puoi capire
la mia ansia, il m io rimpianto.
Ma se tu potessi capirli, ne avrei dolore.
I ricordi di quegli istanti
sono dentro di me: lascia che muoiano meco.
 
XIV.
 
“ Dalle fatiche della notte estenuato,
mi coricai nell’ombra ; un sonno confortatore
mi chiuse involontariamente le pupille
e di nuovo vid’ io in sogno
l’ immagine della giovinetta georgiana,
e, per strana, dolce malinconia,
di nuovo dolorò il mio petto.
A lungo cercai di riprender respiro
e mi destai. Già la luna,
in alto, splendeva ed una
sola nuvoletta l’ andava perseguendo
come se insidiasse una preda,
le avide braccia spalancate !
L ’universo era oscuro e silenzioso.
Soltanto, come frangia d’argento,
le cim e della catena nevosa,
in lontananza, sfolgoravano d’ innanzi a me,
e fra le rive, il torrente.
Nella nota casuccia, un lumicino
ora tremolava ora si spegneva !
All’ora della mezzanotte, nel cielo,
si spegne così la stella lucente !
Ah ! come avrei voluto !... Ma colà
recarmi io non osai. Un solo desiderio,
raggiungere la nativa terra,
avevo nell’anima — e vinsi
le angosce della fame, come potei ;
ed ecco, per la via diritta,
mi misi a scendere, pauroso e muto.
Ma ben tosto, nella profondità boscosa,
perdei di vista i monti
e cominciai a smarrire la via.
 
XV.
 
“ Invano rabbiosamente, talvolta,
strappavo con mano disperata
il pruno selvatico intralciato dell’ellera !...
Sempre selva era, tutt’ intorno, selva eterna,
spaventosa e folta ogni ora più !...
Con un milione di occhi neri
la tenebra notturna guardava,
attraverso i rami di ogni cespuglio....
La mia testa girava.
Mi arrampicavo sugli alberi...
ma fino all’estremo orizzonte,
sempre lo stesso addentellamento della foresta.
Allora io caddi al suolo,
e delirando mi misi a singhiozzare,
a mordere la terra umida....
e lacrime, lacrime cadevano
su di essa come ardente rugiada...
Ma, credimi, un soccorso umano
io non volevo; estraneo io ero
agli umani, per sempre, come la belva della steppa ;
e se per caso anche l’accenno di un grido
mi avesse tradito, — lo giuro, vecchio —
io mi sarei strappata la lingua codarda !
 
XVI.
 
“ Tu lo ricordi... Fin dall’ infanzia
io non conobbi mai lacrime ;
ma in quel momento io piansi senza vergogna.
Chi poteva vedermi ? Soltanto la foresta oscura
e la luna nuotante nei cieli !
Illuminata dai raggi di questa,
coperta di musco e sabbia,
da una difesa impenetrabile
circondata, innanzi a me,
era una radura. D’ un tratto in quella
balenò un’ ombra e, da due fuochi,
sfolgoraron scintille... E poi,
non so che belva, con un salto solo,
dal folto, sbucò fuori e si stese,
trastullandosi, supina sulla sabbia.
Era il secolare ospite del deserto,
 
la pantera poderosa. Un osso sanguinolento
essa rosicchiava e gaiamente mugolava.
Talvolta lo sguardo sanguigno fissava,
dimenando carezzevolmente la coda,
sulla luna piena, e il suo
pelo prendeva riflessi d’ argento.
Io aspettavo, afferrato un ramo forcuto,
il momento della battaglia. Il cuore, d’ un tratto,
mi s’ accese per sete di lotta
e di sangue.... Si!... La mano del fato
mi aveva condotto per altra via.
Ma ora io sono sicuro di questo,
che avrei potuto essere, nella terra dei miei padri,
non ultimo fra i più valorosi !...
 
XVII.
 
“ Aspettai. Ed ecco, nella tenebra notturna,
la fiera intuisce il nemico : un urlo
prolungato, querulo come un lamento,
risuonò d’ un tratto... e cominciò essa,
incollerita, a scavar la sabbia con la zampa.
Saltò ritta in piedi, poi si accasciò
e il primo scatto furioso
minacciava me di morte tremenda...
Ma io lo prevenni.
Il mio colpo fu preciso e fulmineo.
Il m io fido ramo, come accetta,
la sua vasta fronte spezzò...
Mise un lamento, come di essere umano.
E cadde riversa. Ma di nuovo,
sebbene dalla ferita le grondasse sangue
denso, a fiotti copiosi,
si riaccese la lotta... lotta mortale !
 
XVIII.
 
“ Mi si scagliò sul petto;
ma io ebbi tempo di ficcarle nella gola,
facendovela girare per ben due volte,
l’ arma che avevo... la belva ringhiò,
raccolse le sue forze estreme
e, tutti e due, aggrovigliati come due serpi,
abbracciati più stretti che due amici,
insieme ci abbattemmo, nelle tenebre,
a terra, e.... continuò la lotta.
Anch’ io ero terribile in quel momento !
Come la pantera del deserto rabbioso e selvaggio,
lanciavo fiamme, urlavo com’ essa,
quasi fossi nato io stesso
in una famiglia di pantere o di lupi,
sotto la volta fresca della foresta.
Pareva che le parole degli uomini
io avessi dimenticate, e dal mio petto
si sprigionava quell’ ululato tremendo,
come se, fin dall’ infanzia, la mia lingua
non fosse stata avvezza ad altro suono.
Ma il nemico cominciò a perder le forze,
ad agitarsi convulso, a respirar con difficoltà :
Mi gettò a terra per l’ ultima volta...
Le pupille dei suoi occhi fissi
lampeggiarono minacciosamente, — poi...
si chiusero lentamente.... per l’ eterno sonno !...
Ma in lotta col nemico vittorioso,
faccia a faccia, esso trovò la morte...
come in campo, a soldato si conviene !
 
XIX.
 
“ Tu vedi sul mio petto
le tracce profonde degli artigli ;
non sono ancora cicatrizzate,
non si sono chiuse; ma la zolla,
umido sudario, darà loro refrigerio
e la morte le sanerà per sempre.
Io non vi feci caso allora
e, di nuovo, raccolte le ultime forze,
mi diedi ad errare nel folto della foresta...
Ma invano volli sfidare la sorte !
Essa, di me, si prendeva giuoco !
 
XX.
 
“ Uscii dalla selva. Ed ecco
si svegliò il giorno... ed il giuoco3
degli astri, guide nella notte, si perse
nei suoi raggi. La foresta nebulosa
riprese voce. Il villaggio, lontano,
cominciò a dar fumo. Un brontolio sordo,
nella valle, venne col vento....
Mi sedetti, mi misi ad ascoltare....
Ma, col vento, il brontolio cessò
ed io volsi lo sguardo intorno :
mi pareva di conoscer quella terra...
ed ebbi paura ! Comprendere
a lungo non potei che, di nuovo,
ero io tornato nella mia prigione...
che senza frutto, tanti giorni,
avevo accarezzato un segreto pensiero,
avevo pazientato, languito, sofferto...
E tutto ciò perchè? Perchè io, nel fior degli anni,
intravveduta appena la luce di Dio,
e appena, al mormorar sonoro delle foreste,
gustata l’ ebbrezza della libertà,
traessi dietro a me nella tomba
il desiderio della santa patria terra,
il rimpianto delle fallite speranze
e la vergogna della vostra compassione !
Ancora immerso nel dubbio,
io pensavo : questo è un terribile sogno !
D’ un tratto un suono lontano di campane
si fece udire di nuovo4 nel silenzio.
E allora tutto mi si fece chiaro...
Ahimè ! lo riconobbi subito !
quel suono... dagli occhi miei di fanciullo, già tante volte
aveva scacciate le visioni tornate a ravvivarsi,
dei cari congiunti, dei genitori,
della selvaggia libertà della steppa,
dei corsieri lievi e furiosi,
delle meravigliose battaglie fra le roccie,
ove io solo, di tutti trionfavo...
e... senza lacrime, privo di forze, ascoltavo...
Sembrava che quel suono mi uscisse
dal cuore, come se qualcuno
mi percuotesse il petto con un ferro !
e confusamente mi resi conto allora
che io nella patria, il piede
non avrei posato mai !...
 
XXI.
 
“ Però... ho meritata la mia sorte !
Il corsiero generoso, nella steppa straniera,
sbalzato di sella il cavaliere maldestro,
verso la patria, dai lidi più lontani,
trova la via diritta e la più breve...
Che sono io in suo confronto? Invano il petto
è gonfio di desiderio e di rimpianti !
è un calore senza forza, vano !
giuoco di sogni, malattia della mente !
Su di me la prigione, il suo marchio
ha lasciato... Così il fiore
della prigione... crebbe solitario
e pallido fra le umide pietre,
e a lungo le giovani foglie
non spuntarono; aspettava esso, sempre,
il raggio vivificatore. Molti giorni
passarono, e una mano pietosa
ebbe compassione del fiorellino
che in un giardino fu trasportato
vicino a delle rose. Da ogni parte
spirava dolcezza di vita...
Ma che !... Sórta appena l’ aurora,
uno dei raggi ardenti di essa, bruciò
il fiorellino cresciuto nella prigione...
 
XXII.
 
“ E così bruciò me
il fuoco del giorno, senza pietà!
Invano io nascondevo nell’ erba
il capo stanco !
Le foglie disseccate, in corona
di spine, intorno alla mia fronte
s’ intessevano e, sul volto... fuoco
la terra stessa mi soffiava.
In alto, rapidamente sfavillando,
turbinavano scintille; dalle roccie bianche
scaturivano vapori ; il mondo di Dio, dormiva
nel torpore sordo,
nel greve sonno della disperazione !...
Avesse almeno il francolino, lanciato il suo grido !..
o il trillo vivace della cicala
si fosse udito, o del ruscello
il mormorio infantile !.. Solo una serpe,
rimenando le foglie secche,
luccicando colla schiena gialla
come una guaina, di dorata iscrizione
coperta fino all’ estremità,
striando la sabbia friabile,
strisciava circospetta; poi
trastullandosi, vezzeggiandosi, su di essa
si avvolgeva in triplice anello;
poi, d’ un tratto, come scottata,
si dibattè, guizzò essa
e andò a nascondersi nei cespugli lontani...
 
XXIII.
 
“ E tutto, negli spazi celesti, era
luminoso e queto. Attraverso i vapori,
in lontananza, nereggiavano due montagne:
il nostro convento, dietro una di esse,
sfolgorava, con le sue mura merlate.
Giù in basso, l’ Aràgva ed il Kurà,
ornando di argentea fràngia
gli orli delle fresche isole,
attraverso le radici degli arbusti, mormorando,
correvano lievi e concordi...
Ero tanto lontano da essi !...
Volli alzarmi in piedi... dinanzi a me
tutto si mise a girare vertiginosamente ;
volli gridare... la lingua arida
non dava suoni ed era immobile...
M orivo !... Ero in preda
Al delirio dell’ agonia !... Mi pareva
di esser coricato sul fondo umido
di un fiumicello profondo, — ed era,
tutt’ intorno, un vapor misterioso.
L ’ eterna sete spegnendo,
come gelo, freddo, un filo d ’acqua
gorgogliando, mi scendeva nel petto...
ed io, avevo solo paura di addormentarmi,
tanto dolce e grato era quel che provavo...
Sopra di me, in alto,
l’ onda si urtava con l’ onda
e il sole, attraverso il cristallo dell’ acqua,
aveva fulgore più tenue della luce lunare.
Una frotta di pesciolini dai colori vari
si trastullava talvolta fra i raggi.
E uno ne ricordo, tra essi,
più degli altri affabile,
che m i veniva carezzevolmente d’ intorno. Di squame
d’ oro aveva coperto
il dorso la bestiolina gentile5. Essa girò
sopra il mio capo più volte,
e lo sguardo degli occhi suoi verdi
era mestamente dolce e profondo...
E non potei non cedere all’ ammirazione:
la sua vocina d’ argento mi sussurrava strane parole,
e cantava; poi di nuovo taceva.
Essa diceva :
 
“ Figliuol mio
resta qui meco.
Nell’ onda, è vita libera,
frescura e quiete.
 
“ Io chiamerò le mie sorelle,
e noi, danzando in giro,
ravviveremo il tuo sguardo torbido,
e il tuo spirito stanco.
 
“ Dormi ! È soffice il tuo letto,
trasparente la tua coltre.
Passeranno gli anni, passeranno i secoli
sotto l’ incanto dei sogni mirabili !...
 
“ O mio diletto! non ti nascondo...
che ti amo...
Ti amo come l’ onda libera,
ti amo come la vita mia... ”
 
“ A lungo, a lungo io prestai ascolto,
e mi sembrava che l’ onda sonora
confondesse il mormorio suo dolce
con le parole del pesciolino dorato.
Allora perdei i sentimenti. La luce di Dio
mi si spense negli occhi. Al delirio folle
succedette la spossatezza della carne....
 
XXIV.
 
“ Così fui ritrovato e sollevato da terra...
Il resto, tu stesso lo sai.
Ho finito. Credi alle mie parole,
o non vi credi, a me non importa.
Solo una cosa mi addolora :
la mia spoglia fredda e muta
non si corromperà in seno alla patria terra,
ed il racconto delle mie pene amare
non richiamerà, nelle sorde pareti,
la dolorante compassione di alcuno
sul mio nome oscuro.
 
XXV.
 
“ Addio padre. Porgi la mano:
Senti ?... la mia è di fuoco.
Sappi che questa fiamma, fin dalla fanciullezza,
visse, nascosta, nel mio petto;
ma ora non ha più alimento;
ha bruciato la sua prigione,
e fa di nuovo ritorno a Colui
che a tutti, con fissa vicenda,
distribuisce duolo e pace...
Ma a me che importa ? Sia pure che nel cielo,
nel santo ostello oltre le nubi,
trovi asilo il mio spirito.
Ahimè !... per pochi istanti
fra le rocce scoscese ed oscure
dove da fanciulletto mi trastullai,
io darei il paradiso e l’ eternità !
 
XXVI.
 
“ Quando comincerò a morire, —
e, credi, non avrai da aspettare a lungo —
ordina che mi portino
nel nostro giardino, in quel luogo dove fiorirono
i due arbusti di acacia bianca...
Fra essi è così folta l’ erba,
l’ aria fresca è tanto profumata...
e cosi trasparente e dorato
il fogliame che folleggia col sole !...
Ordina che mi depongano lì!
Dello splendore del giorno azzurro
io mi beerò un ultima volta.
Di lì si vede anche il Caucaso !
Forse, dalle sue altezze,
mi manderà un cenno d’ addio;
me lo manderà sulla brezza refrigerante...
e presso a me, al momento della fine
risuonerà di nuovo una voce cara !
Io crederò che un amico
o un fratello, sopra di me chinato,
mi terga con mano pietosa,
dal volto, il freddo sudor della morte,
e che, a voce bassa, mi canti
della patria dolcissima!...
Con questo pensiero io m’ addormenterò
senza maledir nessuno ! ”
 
Grazie!
Postato da OspiteOspite Mar, 04/06/2019 - 15:49
Commenti dell’autore:

Traduzione di Virgilio Narducci.

* In lingua georgiana la parola « Mzyri » significa « Novizio ».
1 Fiumi del Caucaso.
2 L’esercito russo usava, ed usa tuttora, le baionette triangolari di
antico modello.
3 Nei testo, « la ridda ».
4 Le parole « di nuovo » si riferiscono al « brontolio sordo » venuto col
vento, e col vento, cessato, di cui più sopra.
5 La ragione per la quale, nella traduzione italiana, sono state aggiunte le parole « la bestiolina gentile » è la seguente: in russo, il vocabolo «ryba » (pesce) non è di genere maschile come in italiano, ma femminile. Le strofe del pesciolino dorato, nel poema di Lermontov, sono
di una dolcezza che nulla ha di mascolino. Per ovviare a questo inconveniente si è fatto in modo che le dolci ed amorose parole fossero pronunciate, non da un pesce, ma da una « bestiolina gentile » , ciò che
meglio certo risponde ll’ intenzione dell’ autore.

Traduzioni di “Мцыри (Mcyri)”
Albanese Guest
Armeno Guest
Ceceno Guest
Ceceno Guest
Esperanto Guest
Inglese Guest
Italiano Guest
Italiano Guest
Kazako Guest
Mongolo Guest
Tedesco R Guest
Tedesco R Guest
Ungherese Guest
Commenti fatti
Read about music throughout history