Мцыри | Mcyri (превод на есперанто)

Реклама

Мцыри | Mcyri

Вкушая, вкусих мало мёда,
и се аз умираю.
 
1-я Книга Царств
 
1
 
Немного лет тому назад,
Там, где, сливаяся, шумят,
Обнявшись, будто две сестры,
Струи Арагвы и Куры,
Был монастырь. Из-за горы
И нынче видит пешеход
Столбы обрушенных ворот,
И башни, и церковный свод;
Но не курится уж под ним
Кадильниц благовонный дым,
Не слышно пенье в поздний час
Молящих иноков за нас.
Теперь один старик седой,
Развалин страж полуживой,
Людьми и смертию забыт,
Сметает пыль с могильных плит,
Которых надпись говорит
О славе прошлой ‒ и о том,
Как, удручён своим венцом,
Такой-то царь, в такой-то год,
Вручал России свой народ.
___
 
И божья благодать сошла
На Грузию! Она цвела
С тех пор в тени своих садов,
Не опасаяся врагов,
3а гранью дружеских штыков.
 
2
 
Однажды русский генерал
Из гор к Тифлису проезжал;
Ребёнка пленного он вёз.
Тот занемог, не перенёс
Трудов далёкого пути;
Он был, казалось, лет шести,
Как серна гор, пуглив и дик
И слаб и гибок, как тростник.
Но в нём мучительный недуг
Развил тогда могучий дух
Его отцов. Без жалоб он
Томился, даже слабый стон
Из детских губ не вылетал,
Он знаком пищу отвергал
И тихо, гордо умирал.
Из жалости один монах
Больного призрел, и в стенах
Хранительных остался он,
Искусством дружеским спасён.
Но, чужд ребяческих утех,
Сначала бегал он от всех,
Бродил безмолвен, одинок,
Смотрел, вздыхая, на восток,
Гоним неясною тоской
По стороне своей родной.
Но после к плену он привык,
Стал понимать чужой язык,
Был окрещён святым отцом
И, с шумным светом незнаком,
Уже хотел во цвете лет
Изречь монашеский обет,
Как вдруг однажды он исчез
Осенней ночью. Тёмный лес
Тянулся по горам кругом.
Три дня все поиски по нём
Напрасны были, но потом
Его в степи без чувств нашли
И вновь в обитель принесли.
Он страшно бледен был и худ
И слаб, как будто долгий труд,
Болезнь иль голод испытал.
Он на допрос не отвечал
И с каждым днём приметно вял.
И близок стал его конец;
Тогда пришёл к нему чернец
С увещеваньем и мольбой;
И, гордо выслушав, больной
Привстал, собрав остаток сил,
И долго так он говорил:
 
3
 
«Ты слушать исповедь мою
Сюда пришёл, благодарю.
Всё лучше перед кем-нибудь
Словами облегчить мне грудь;
Но людям я не делал зла,
И потому мои дела
Немного пользы вам узнать,
А душу можно ль рассказать?
Я мало жил, и жил в плену.
Таких две жизни за одну,
Но только полную тревог,
Я променял бы, если б мог.
Я знал одной лишь думы власть,
Одну ‒ но пламенную страсть:
Она, как червь, во мне жила,
Изгрызла душу и сожгла.
Она мечты мои звала
От келий душных и молитв
В тот чудный мир тревог и битв,
Где в тучах прячутся скалы,
Где люди вольны, как орлы.
Я эту страсть во тьме ночной
Вскормил слезами и тоской;
Её пред небом и землей
Я ныне громко признаю
И о прощенье не молю.
 
4
 
Старик! я слышал много раз,
Что ты меня от смерти спас ‒
Зачем?.. Угрюм и одинок,
Грозой оторванный листок,
Я вырос в сумрачных стенах
Душой дитя, судьбой монах.
Я никому не мог сказать
Священных слов «отец» и «мать».
Конечно, ты хотел, старик,
Чтоб я в обители отвык
От этих сладостных имён, ‒
Напрасно: звук их был рождён
Со мной. И видел у других
Отчизну, дом, друзей, родных,
А у себя не находил
Не только милых душ ‒ могил!
Тогда, пустых не тратя слёз,
В душе я клятву произнёс:
Хотя на миг когда-нибудь
Мою пылающую грудь
Прижать с тоской к груди другой,
Хоть незнакомой, но родной.
Увы! теперь мечтанья те
Погибли в полной красоте,
И я как жил, в земле чужой
Умру рабом и сиротой.
 
5
 
Меня могила не страшит:
Там, говорят, страданье спит
В холодной вечной тишине;
Но с жизнью жаль расстаться мне.
Я молод, молод... Знал ли ты
Разгульной юности мечты?
Или не знал, или забыл,
Как ненавидел и любил;
Как сердце билося живей
При виде солнца и полей
С высокой башни угловой,
Где воздух свеж и где порой
В глубокой скважине стены,
Дитя неведомой страны,
Прижавшись, голубь молодой
Сидит, испуганный грозой?
Пускай теперь прекрасный свет
Тебе постыл; ты слаб, ты сед,
И от желаний ты отвык.
Что за нужда? Ты жил, старик!
Тебе есть в мире что забыть,
Ты жил, ‒ я также мог бы жить!
 
6
 
Ты хочешь знать, что видел я
На воле? ‒ Пышные поля,
Холмы, покрытые венцом
Дерев, разросшихся кругом,
Шумящих свежею толпой,
Как братья в пляске круговой.
Я видел груды тёмных скал,
Когда поток их разделял.
И думы их я угадал:
Мне было свыше то дано!
Простёрты в воздухе давно
Объятья каменные их,
И жаждут встречи каждый миг;
Но дни бегут, бегут года ‒
Им не сойтися никогда!
Я видел горные хребты,
Причудливые, как мечты,
Когда в час утренней зари
Курилися, как алтари,
Их выси в небе голубом,
И облачко за облачком,
Покинув тайный свой ночлег,
К востоку направляло бег ‒
Как будто белый караван
Залётных птиц из дальних стран!
Вдали я видел сквозь туман,
В снегах, горящих, как алмаз,
Седой незыблемый Кавказ;
И было сердцу моему
Легко, не знаю почему.
Мне тайный голос говорил,
Что некогда и я там жил,
И стало в памяти моей
Прошедшее ясней, ясней...
 
7
 
И вспомнил я отцовский дом,
Ущелье наше и кругом
В тени рассыпанный аул;
Мне слышался вечерний гул
Домой бегущих табунов
И дальний лай знакомых псов.
Я помнил смуглых стариков,
При свете лунных вечеров
Против отцовского крыльца
Сидевших с важностью лица;
И блеск оправленных ножон
Кинжалов длинных... и как сон
Всё это смутной чередой
Вдруг пробегало предо мной.
А мой отец? он как живой
В своей одежде боевой
Являлся мне, и помнил я
Кольчуги звон, и блеск ружья,
И гордый непреклонный взор,
И молодых моих сестёр...
Лучи их сладостных очей
И звук их песен и речей
Над колыбелию моей...
В ущелье там бежал поток.
Он шумен был, но неглубок;
К нему, на золотой песок,
Играть я в полдень уходил
И взором ласточек следил,
Когда они перед дождем
Волны касалися крылом.
И вспомнил я наш мирный дом
И пред вечерним очагом
Рассказы долгие о том,
Как жили люди прежних дней,
Когда был мир ещё пышней.
 
8
 
Ты хочешь знать, что делал я
На воле? Жил ‒ и жизнь моя
Без этих трёх блаженных дней
Была б печальней и мрачней
Бессильной старости твоей.
Давным-давно задумал я
Взглянуть на дальние поля,
Узнать, прекрасна ли земля,
Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы.
И в час ночной, ужасный час,
Когда гроза пугала вас,
Когда, столпясь при алтаре,
Вы ниц лежали на земле,
Я убежал. О, я как брат
Обняться с бурей был бы рад!
Глазами тучи я следил,
Рукою молнию ловил...
Скажи мне, что средь этих стен
Могли бы дать вы мне взамен
Той дружбы краткой, но живой,
Меж бурным сердцем и грозой?..
 
9
 
Бежал я долго ‒ где, куда?
Не знаю! ни одна звезда
Не озаряла трудный путь.
Мне было весело вдохнуть
В мою измученную грудь
Ночную свежесть тех лесов,
И только! Много я часов
Бежал, и наконец, устав,
Прилёг между высоких трав;
Прислушался: погони нет.
Гроза утихла. Бледный свет
Тянулся длинной полосой
Меж тёмным небом и землей,
И различал я, как узор,
На ней зубцы далёких гор;
Недвижим, молча я лежал,
Порой в ущелии шакал
Кричал и плакал, как дитя,
И, гладкой чешуёй блестя,
Змея скользила меж камней;
Но страх не сжал души моей:
Я сам, как зверь, был чужд людей
И полз и прятался, как змей.
 
10
 
Внизу глубоко подо мной
Поток усиленный грозой
Шумел, и шум его глухой
Сердитых сотне голосов
Подобился. Хотя без слов
Мне внятен был тот разговор,
Немолчный ропот, вечный спор
С упрямой грудою камней.
То вдруг стихал он, то сильней
Он раздавался в тишине;
И вот, в туманной вышине
Запели птички, и восток
Озолотился; ветерок
Сырые шевельнул листы;
Дохнули сонные цветы,
И, как они, навстречу дню
Я поднял голову мою...
Я осмотрелся; не таю:
Мне стало страшно; на краю
Грозящей бездны я лежал,
Где выл, крутясь, сердитый вал;
Туда вели ступени скал;
Но лишь злой дух по ним шагал,
Когда, низверженный с небес,
В подземной пропасти исчез.
 
11
 
Кругом меня цвёл божий сад;
Растений радужный наряд
Хранил следы небесных слёз,
И кудри виноградных лоз
Вились, красуясь меж дерев
Прозрачной зеленью листов;
И грозды полные на них,
Серёг подобье дорогих,
Висели пышно, и порой
К ним птиц летал пугливый рой
И снова я к земле припал
И снова вслушиваться стал
К волшебным, странным голосам;
Они шептались по кустам,
Как будто речь свою вели
О тайнах неба и земли;
И все природы голоса
Сливались тут; не раздался
В торжественный хваленья час
Лишь человека гордый глас.
Всё, что я чувствовал тогда,
Те думы ‒ им уж нет следа;
Но я б желал их рассказать,
Чтоб жить, хоть мысленно, опять.
В то утро был небесный свод
Так чист, что ангела полёт
Прилежный взор следить бы мог;
Он так прозрачно был глубок,
Так полон ровной синевой!
Я в нём глазами и душой
Тонул, пока полдневный зной
Мои мечты не разогнал.
И жаждой я томиться стал.
 
12
 
Тогда к потоку с высоты,
Держась за гибкие кусты,
С плиты на плиту я, как мог,
Спускаться начал. Из-под ног
Сорвавшись, камень иногда
Катился вниз ‒ за ним бразда
Дымилась, прах вился столбом;
Гудя и прыгая, потом
Он поглощаем был волной;
И я висел над глубиной,
Но юность вольная сильна,
И смерть казалась не страшна!
Лишь только я с крутых высот
Спустился, свежесть горных вод
Повеяла навстречу мне,
И жадно я припал к волне.
Вдруг ‒ голос ‒ лёгкий шум шагов...
Мгновенно скрывшись меж кустов,
Невольным трепетом объят,
Я поднял боязливый взгляд
И жадно вслушиваться стал:
И ближе, ближе всё звучал
Грузинки голос молодой,
Так безыскусственно живой,
Так сладко вольный, будто он
Лишь звуки дружеских имён
Произносить был приучён.
Простая песня то была,
Но в мысль она мне залегла,
И мне, лишь сумрак настаёт,
Незримый дух её поёт.
 
13
 
Держа кувшин над головой,
Грузинка узкою тропой
Сходила к берегу. Порой
Она скользила меж камней,
Смеясь неловкости своей.
И беден был её наряд;
И шла она легко, назад
Изгибы длинные чадры
Откинув. Летние жары
Покрыли тенью золотой
Лицо и грудь её; и зной
Дышал от уст её и щёк.
И мрак очей был так глубок,
Так полон тайнами любви,
Что думы пылкие мои
Смутились. Помню только я
Кувшина звон, ‒ когда струя
Вливалась медленно в него,
И шорох... больше ничего.
Когда же я очнулся вновь
И отлила от сердца кровь,
Она была уж далеко;
И шла, хоть тише, ‒ но легко,
Стройна под ношею своей,
Как тополь, царь её полей!
Недалеко, в прохладной мгле,
Казалось, приросли к скале
Две сакли дружною четой;
Над плоской кровлею одной
Дымок струился голубой.
Я вижу будто бы теперь,
Как отперлась тихонько дверь...
И затворилася опять!..
Тебе, я знаю, не понять
Мою тоску, мою печаль;
И если б мог, ‒ мне было б жаль:
Воспоминанья тех минут
Во мне, со мной пускай умрут.
 
14
 
Трудами ночи изнурён,
Я лег в тени. Отрадный сон
Сомкнул глаза невольно мне...
И снова видел я во сне
Грузинки образ молодой.
И странной сладкою тоской
Опять моя заныла грудь.
Я долго силился вздохнуть ‒
И пробудился. Уж луна
Вверху сияла, и одна
Лишь тучка кралася за ней,
Как за добычею своей,
Объятья жадные раскрыв.
Мир тёмен был и молчалив;
Лишь серебристой бахромой
Вершины цепи снеговой
Вдали сверкали предо мной
Да в берега плескал поток.
В знакомой сакле огонёк
То трепетал, то снова гас:
На небесах в полночный час
Так гаснет яркая звезда!
Хотелось мне... но я туда
Взойти не смел. Я цель одну ‒
Пройти в родимую страну ‒
Имел в душе и превозмог
Страданье голода, как мог.
И вот дорогою прямой
Пустился, робкий и немой.
Но скоро в глубине лесной
Из виду горы потерял
И тут с пути сбиваться стал.
 
15
 
Напрасно в бешенстве порой
Я рвал отчаянной рукой
Терновник, спутанный плющом:
Всё лес был, вечный лес кругом,
Страшней и гуще каждый час;
И миллионом чёрных глаз
Смотрела ночи темнота
Сквозь ветви каждого куста.
Моя кружилась голова;
Я стал влезать на дерева;
Но даже на краю небес
Всё тот же был зубчатый лес.
Тогда на землю я упал;
И в исступлении рыдал,
И грыз сырую грудь земли,
И слёзы, слёзы потекли
В неё горючею росой...
Но, верь мне, помощи людской
Я не желал... Я был чужой
Для них навек, как зверь степной;
И если б хоть минутный крик
Мне изменил ‒ клянусь, старик,
Я б вырвал слабый мой язык.
 
16
 
Ты помнишь детские года:
Слезы не знал я никогда;
Но тут я плакал без стыда.
Кто видеть мог? Лишь тёмный лес
Да месяц, плывший средь небес!
Озарена его лучом,
Покрыта мохом и песком,
Непроницаемой стеной
Окружена, передо мной
Была поляна. Вдруг во ней
Мелькнула тень, и двух огней
Промчались искры... и потом
Какой-то зверь одним прыжком
Из чащи выскочил и лёг,
Играя, навзничь на песок.
То был пустыни вечный гость ‒
Могучий барс. Сырую кость
Он грыз и весело визжал;
То взор кровавый устремлял,
Мотая ласково хвостом,
На полный месяц, ‒ и на нём
Шерсть отливалась серебром.
Я ждал, схватив рогатый сук,
Минуту битвы; сердце вдруг
Зажглося жаждою борьбы
И крови... да, рука судьбы
Меня вела иным путём...
Но нынче я уверен в том,
Что быть бы мог в краю отцов
Не из последних удальцов.
 
17
 
Я ждал. И вот в тени ночной
Врага почуял он, и вой
Протяжный, жалобный как стон
Раздался вдруг... и начал он
Сердито лапой рыть песок,
Встал на дыбы, потом прилёг,
И первый бешеный скачок
Мне страшной смертью грозил...
Но я его предупредил.
Удар мой верен был и скор.
Надёжный сук мой, как топор,
Широкий лоб его рассек...
Он застонал, как человек,
И опрокинулся. Но вновь,
Хотя лила из раны кровь
Густой, широкою волной,
Бой закипел, смертельный бой!
 
18
 
Ко мне он кинулся на грудь:
Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Моё оружье... Он завыл,
Рванулся из последних сил,
И мы, сплетясь, как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей,
Упали разом, и во мгле
Бой продолжался на земле.
И я был страшен в этот миг;
Как барс пустынный, зол и дик,
Я пламенел, визжал, как он;
Как будто сам я был рожден
В семействе барсов и волков
Под свежим пологом лесов.
Казалось, что слова людей
Забыл я ‒ и в груди моей
Родился тот ужасный крик,
Как будто с детства мой язык
К иному звуку не привык...
Но враг мой стал изнемогать,
Метаться, медленней дышать,
Сдавил меня в последний раз...
Зрачки его недвижных глаз
Блеснули грозно ‒ и потом
Закрылись тихо вечным сном;
Но с торжествующим врагом
Он встретил смерть лицом к лицу,
Как в битве следует бойцу!..
 
19
 
Ты видишь на груди моей
Следы глубокие когтей;
Ещё они не заросли
И не закрылись; но земли
Сырой покров их освежит
И смерть навеки заживит.
О них тогда я позабыл,
И, вновь собрав остаток сил,
Побрёл я в глубине лесной...
Но тщетно спорил я с судьбой:
Она смеялась надо мной!
 
20
 
Я вышел из лесу. И вот
Проснулся день, и хоровод
Светил напутственных исчез
В его лучах. Туманный лес
Заговорил. Вдали аул
Куриться начал. Смутный гул
В долине с ветром пробежал...
Я сел и вслушиваться стал;
Но смолк он вместе с ветерком.
И кинул взоры я кругом:
Тот край, казалось, мне знаком.
И страшно было мне, понять
Не мог я долго, что опять
Вернулся я к тюрьме моей;
Что бесполезно столько дней
Я тайный замысел ласкал,
Терпел, томился и страдал,
И всё зачем?.. Чтоб в цвете лет,
Едва взглянув на божий свет,
При звучном ропоте дубрав
Блаженство вольности познав,
Унесть в могилу за собой
Тоску по родине святой,
Надежд обманутых укор
И вашей жалости позор!..
Ещё в сомненье погружен,
Я думал ‒ это страшный сон...
Вдруг дальний колокола звон
Раздался снова в тишине ‒
И тут всё ясно стало мне...
О, я узнал его тотчас!
Он с детских глаз уже не раз
Сгонял виденья снов живых
Про милых ближних и родных,
Про волю дикую степей,
Про лёгких, бешеных коней,
Про битвы чудные меж скал,
Где всех один я побеждал!..
И слушал я без слёз, без сил.
Казалось, звон тот выходил
Из сердца ‒ будто кто-нибудь
Железом ударял мне в грудь.
И смутно понял я тогда,
Что мне на родину следа
Не проложить уж никогда.
 
21
 
Да, заслужил я жребий мой!
Могучий конь, в степи чужой,
Плохого сбросив седока,
На родину издалека
Найдёт прямой и краткий путь...
Что я пред ним? Напрасно грудь
Полна желаньем и тоской:
То жар бессильный и пустой,
Игра мечты, болезнь ума.
На мне печать свою тюрьма
Оставила... Таков цветок
Темничный: вырос одинок
И бледен он меж плит сырых,
И долго листьев молодых
Не распускал, всё ждал лучей
Живительных. И много дней
Прошло, и добрая рука
Печально тронулась цветка,
И был он в сад перенесён,
В соседство роз. Со всех сторон
Дышала сладость бытия...
Но что ж? Едва взошла заря,
Палящий луч её обжёг
В тюрьме воспитанный цветок...
 
22
 
И как его, палил меня
Огонь безжалостного дня.
Напрасно прятал я в траву
Мою усталую главу:
Иссохший лист ее венцом
Терновым над моим челом
Свивался, и в лицо огнем
Сама земля дышала мне.
Сверкая быстро в вышине,
Кружились искры, с белых скал
Струился пар. Мир божий спал
В оцепенении глухом
Отчаянья тяжелым сном.
Хотя бы крикнул коростель,
Иль стрекозы живая трель
Послышалась, или ручья
Ребячий лепет... Лишь змея,
Сухим бурьяном шелестя,
Сверкая жёлтою спиной,
Как будто надписью златой
Покрытый донизу клинок,
Браздя рассыпчатый песок,
Скользила бережно, потом,
Играя, нежася на нём,
Тройным свивалася кольцом;
То, будто вдруг обожжена,
Металась, прыгала она
И в дальних пряталась кустах...
 
23
 
И было всё на небесах
Светло и тихо. Сквозь пары
Вдали чернели две горы.
Наш монастырь из-за одной
Сверкал зубчатою стеной.
Внизу Арагва и Кура,
Обвив каймой из серебра
Подошвы свежих островов,
По корням шепчущих кустов
Бежали дружно и легко...
До них мне было далеко!
Хотел я встать ‒ передо мной
Всё закружилось с быстротой;
Хотел кричать ‒ язык сухой
Беззвучен и недвижим был...
Я умирал. Меня томил
Предсмертный бред. Казалось мне,
Что я лежу на влажном дне
Глубокой речки ‒ и была
Кругом таинственная мгла.
И, жажду вечную поя,
Как лёд холодная струя,
Журча, вливалася мне в грудь...
И я боялся лишь заснуть, ‒
Так было сладко, любо мне...
А надо мною в вышине
Волна теснилася к волне.
И солнце сквозь хрусталь волны
Сияло сладостней луны...
И рыбок пёстрые стада
В лучах играли иногда.
И помню я одну из них:
Она приветливей других
Ко мне ласкалась. Чешуёй
Была покрыта золотой
Её спина. Она вилась
Над головой моей не раз,
И взор её зелёных глаз
Был грустно нежен и глубок...
И надивиться я не мог:
Её сребристый голосок
Мне речи странные шептал,
И пел, и снова замолкал.
Он говорил: «Дитя моё,
Останься здесь со мной:
В воде привольное житьё
И холод и покой.
 
*
 
Я созову моих сестёр:
Мы пляской круговой
Развеселим туманный взор
И дух усталый твой.
 
*
 
Усни, постель твоя мягка,
Прозрачен твой покров.
Пройдут года, пройдут века
Под говор чудных снов.
 
*
 
О милый мой! не утаю,
Что я тебя люблю,
Люблю как вольную струю,
Люблю как жизнь мою...»
 
И долго, долго слушал я;
И мнилось, звучная струя
Сливала тихий ропот свой
С словами рыбки золотой.
Тут я забылся. Божий свет
В глазах угас. Безумный бред
Бессилью тела уступил...
 
24
 
Так я найдён и поднят был...
Ты остальное знаешь сам.
Я кончил. Верь моим словам
Или не верь, мне всё равно.
Меня печалит лишь одно:
Мой труп холодный и немой
Не будет тлеть в земле родной,
И повесть горьких мук моих
Не призовёт меж стен глухих
Вниманье скорбное ничьё
На имя тёмное моё.
 
25
 
Прощай, отец... дай руку мне:
Ты чувствуешь, моя в огне...
Знай, этот пламень с юных дней,
Таяся, жил в груди моей;
Но ныне пищи нет ему,
И он прожёг свою тюрьму
И возвратится вновь к тому,
Кто всем законной чередой
Даёт страданье и покой...
Но что мне в том? ‒ пускай в раю,
В святом, заоблачном краю
Мой дух найдёт себе приют...
Увы! ‒ за несколько минут
Между крутых и тёмных скал,
Где я в ребячестве играл,
Я б рай и вечность променял...
 
26
 
Когда я стану умирать,
И, верь, тебе не долго ждать,
Ты перенесть меня вели
В наш сад, в то место, где цвели
Акаций белых два куста...
Трава меж ними так густа,
И свежий воздух так душист,
И так прозрачно-золотист
Играющий на солнце лист!
Там положить вели меня.
Сияньем голубого дня
Упьюся я в последний раз.
Оттуда виден и Кавказ!
Быть может, он с своих высот
Привет прощальный мне пришлёт,
Пришлёт с прохладным ветерком...
И близ меня перед концом
Родной опять раздастся звук!
И стану думать я, что друг
Иль брат, склонившись надо мной,
Отёр внимательной рукой
С лица кончины хладный пот
И что вполголоса поёт
Он мне про милую страну..
И с этой мыслью я засну,
И никого не прокляну!...»
 
превод на есперантоесперанто
Align paragraphs

Mcyri*

Mi gustumis per la pinto de la bastono... iom da mielo:
nun mi mortu.
 
1. Samuel, 14,43.
 
1.
 
Ne multaj jaroj antau nun',
kie brakumas sin sub sun'
kiel fratinoj kun la bru'
Kura' kaj de Aragvo flu' -
situis monahhej'. Post mont'
ech vidos nun preteriront'
ruinojn de l' pregheja mur',
de l' volbo kaj de l' garda tur';
sed nun ne flugas fume for
jam de incenso bonodor',
ne sonas de monahhoj hhor',
preghantaj en malfrua hor'.
Nur sola griza maljunul'
kaduka, de tombej-tabul'
forvishas polvon. Antau ni
aperas de surskrib' lini'
pri glor' pasinta kaj malbon',
kaj kiel, pro pezec' de kron',
konfidis caro tiu chi
popolon sian al Rusi'. **
 
Kaj jen descendis dia grac'
sur Kartvelion post minac'!
En de l' ghardenoj ombra ret'
ghi floris pace post facet'
de la amika bajonet'.
 
2.
 
Jen foje rusa general'
veturis al Tiflis' *** tra val.
Infanon kune havis li
kaptitan, kiu pli kaj pli
malsanis pro la voja pez'.
Li havis, shajne, jarojn ses;
timema, kiel monta cham',
fleksighis feble kvazau kan'.
Sed disvolvighis pro dolor'
spirit' potenca en la kor',
heredo de l' fiera gent'.
Ne unu, ech malforta, plend'
forlasis bushon de l' infan',
rifuzis manghon li per man',
kvietmortante pro malsan'.
Monahh', pro de l' kompato vok',
prizorgis lin. En sankta lok'
li restis, chiam en apart',
savita per amika art'.
De amuzad' infana for
komence li en la angor'
kuradis, sola en silent'
rigardis al la orient',
kaj en malklara nostalgi'
vespiris li je la patri'.
Sed poste venis la kutim',
ne ghenis fremda lingvo lin,
baptita estis li de pastr',
kaj, nekonant' pri monda vast',
jam volis li, la knabo nur,
sin ligi per monahha jhur'.
Subite nokte dum autun'
li malaperis en senlun'.
Kaj en chirkaua mont'-arbar'
tri tagojn sen de l' tempo shpar'
lin oni serchis. Fine li,
en step' trovita sen konsci',
nur estis pala, magra tre,
kvazau malsatis ghis pere'
au malsanegis pro sufer'.
Silente velkis kun fier'
li, kaj forestis la esper'.
Kaj, kiam jam videblis fin',
monahh' en chel' vizitis lin
kun admonado kaj peteg'.
Kaj malsanulo kun sinreg'
auskultis, levis sin sur lit',
parolis longe en ekscit':
 
3.
 
"Vi venis por auskulti min;
nu do, mi dankas vere vin.
Pli bone estas antau mort'
sin malpezigi per la vort'.
Sed mi ne malbonfaris, jes,
pri lasta tiu chi konfes'
al vi ja ne utilos sci';
sed chu l' animon povas mi
rakonti? Tre mallonge nur
mi vivis, chiam post la mur'.
Mi shanghus tiajn vivojn du
por unu, kun alarma ghu'.
Nur unu regis min la pens',
sed kun de la pasi' potenc';
ghi vivis kiel verm' en sin',
kaj rodis kaj bruligis min,
la revojn vokis kun obstin'
de l' chel' sufoka, pregh-enu'
al mondo de batala bru',
kie en nub' sin kashas rok',
de hom' liberas agla vok'.
Pasion chi en nokta hor'
per larmoj nutris kaj angor',
konfesas ghin per tuta kor'
mi antau la chiela tron'
kaj ne petegas pri l' pardon' ".
 
4.
 
"Diradas chiuj en konkord',
ke vi min savis de la mort'.
Por kio? Forshirita mi
per fulmotondro la foli'
elkreskis post malgaja mur',
malgaja same, sola nur,
infano kun monahha sort'.
Al kiu sonu sankta vort' -
patrin' au patro? Volis vi,
Ke mi de dolchaj sonoj chi
malkitimighu; vana pen':
kun mi naskighis tiu ben'.
Por la aliaj klaras senc'
de hejm', patri', amik', parenc':
mi trovis post neniu brech'
ne nur animojn, - tombojn ech!
Kaj jen, sen superflua plor',
mi jhuris iam en la kor':
ke mi, almenau por moment',
per brust' alpremu kun turment'
sopira al alia min,
ech nekonato, en intim'.
Sed ve, la rev' pereis nun,
kaj tie chi, sub fremda sun'
min ne atendas iam sav',
mi orfe mortos kiel sklav'.
 
5.
 
"Ho ne, min ne timigas tomb':
sufero ja sen interromp'
dormadas tie en malvarm',
sed logas min de l' vivo charm'.
Mi estas juna... De diboch'
de juna rev' chu sonis voch'
al vi? Au vi forgesis jam
pri la malamo kaj pri l' am',
kiel pli vigle batis kor'
che buntaj kampoj pro odor',
pro suna bril' sur alta tur',
fresheco, vasto sen mezur',
kaj kie de kolomb' en fend'
sonadas iam kvera plend',
de l' id' de nekonata land'
pro tim' post tondro flugas kant'?
Sed nune do, la bela mond'
vin tedis, de l' dezira ond'
vi malkutimis pro maljun',
vi estas febla, griza nun.
Sed vivis vi! Kaj por forges'
vi havas, havas ion, jes!
Mi kushas nun en agoni',
sed vivi ankau povis mi!
 
6.
 
"Vi volas scii, kion do
mi vidis en libero? Ho,
montetojn vidis mi en kron'
de arboj tie, kun impon'
susuris fresha verda ond',
kiel gefratoj en dancrond'.
De roko akris nigra dent',
disigis rokojn nur torent',
kaj mi divenis pri lament'
ilia, ja al mi pri ghi
kapablon tiun donis di'!
Soifis ili en silent'
brakumon shtonan kun moment';
sed kuras tagoj, jar' post jar',
kaj ne kunighis tiu par'.
Kaj vidis montochenojn mi
groteskajn rave, de lini'
de l' pintoj en matena hor'
al alto blua fumis for
kiel incenso de altar'
post noktumad' lau vic' nubar';
direktis sin al orient'
sur la blueta firmament'
ghi, kiel blanka karavan'
de birdoj el post ocean'!
Kaj en nebula diafan'
mi vidis, en la negha bril',
jen - neskuebla griza vil' -
Kaukazo kushas en trankvil';
kaj, kial mi ne scias nun,
en kor' ekregis bril' de l' sun'.
Mistera voch' sciigis min:
el tie - mia origin';
kaj pliklarighis la memor',
pasint' vekighis en la kor'.
 
7.
 
"Kaj hejm' aperis, intermont'
antau l' okuloj, kaj en rond'
vilagho nia kaj river';
obtuza bruo dum vesper'
de chevalara greg' dum voj',
kaj de hundar' konata boj'
audighis; brunaj pro la sun'
olduloj sidas sub la lun'
kontrau peron' de mia patr'
kun miengravo tra cikatr';
kaj ponardingoj brilas jen...
Kaj kiel songhnebula chen'
traflugis chio antau mi.
Kaj mia patro! Estis li
kvazau vivanta en chi hor',
de batalvest' kiras-sonor',
memoras mi, ke de pafil'
min iam tiel ravis bril';
kaj necedemo en rigard'
fiera, dolcha okulard'
radia de fratinoj kaj
lulkanto, de l' paroloj gaj'...
Kuregis kun bruad' torent',
volvanta sin kiel serpent';
per sablo ghia en silent'
mi ludis dum tagmeza hor',
hirundan flugon mi en for'
observis, kiam antau pluv'
ondaron tushis bird' en luv'.
Kaj paca hejm' ekstaris tuj,
kiel vespere che fajruj'
rakontis oni longe pri
pasinto, luksa multe pli.
 
8.
 
"Vi volas scii kun soif',
kion mi faris? Ho, naiv'!
Mi vivis, jes, kaj mia viv'
sen tiuj tagoj de beat'
pli inda estus je kompat',
ol de maljuno febla stat'.
Intencis mi delonge tre
kamparojn forajn vidi, ke
mi sciu, chu belegas ter',
ekscii, chu ni por liber'
naskighas monden, au karcer'.
Kaj nokte, en terura hor',
kiam vi kushis pro horor'
dum fulmotondro en altar'
al ter' vizaghe en la ar',
mi fughis. Ho, mi kiel frat'
brakumus shtormon kun la shat'.
De nuboj kirlis uragan',
kaptadis fulmon mi per man'.
Kaj diru do, chu tie chi
Pli bonan povus doni vi,
anstatau viva chi kunest'
de l' shtorma koro kaj tempest'?
 
9.
 
"Mi longe kuris tra malhel',
sed kien? Ech ne unu stel'
briladis super mia voj'.
Kaj enspiradis mi kun ghoj'
en bruston turmentitan foj'
je centa noktan freshon nur!
Kaj fine, post multhora kur',
lacighis mi, kaj che arbar'
ekkushis ie en herbar';
auskultis mi pri persekut':
sed falis guto nur post gut'
de foliaro. Pala lum'
strietis tra nebula fum'
inter la tero kaj chiel',
kaj vidis mi en klara hel' -
ornamis ghin kiel dentar'
la cheno fora de l' montar'.
Senmove kushis mi en val',
en intermonto jen shakal'
kriploris nur kiel infan',
kaj jen per glata brila skvam'
susuris en shtonar' serpent';
sed fremdis mi por homa gent',
kaj bruston mian kun la pent'
ne premis timo kaj angor',
kiel serpent' mi rampis for.
 
10.
 
"Profunde sube de torent'
la fluo tondris tra l' silent',
ghi bruis kiel vochoj cent
koleraj, kvankam ghi sen vort'
sonadis kun alterna fort',
kun shtonamas' disputon chi
komprenis tiam mi de ghi;
kaj jen, en nebuleca alt'
ekkantis birdoj kun ekzalt',
orighis milde orient';
de dormo florojn vekis vent',
foliojn en humida spir'
movetis blovo de zefir';
mi, kiel ili, de la brak'
la kapon levis al la tag'...
Kaj tuj ektimis, pereont':
malsupre mughe kirlis ond'
sub shtupegaro de gigant,
mi kushis sur abisma rand';
sed la spirit' malbona nur
la shtupojn pashis dum la kur',
kiam jhetita el chiel'
ghi malaperis en malhel'.
 
11.
 
"Chirkaue floris di-gharden'.
En vesto luksa de festen'
postsignojn de chiela plor'
konservis ghi sur chiu flor';
vinberaj vergoj volvis sin,
per foliverd' ravante min;
grapoloj plenaj pendis jen
en orelring'-simila chen',
kaj de timemaj birdoj ar'
al ili flugis pro nektar'.
Denove premis min al ter'
mi, kaj auskultis kun tener'
susurojn, trilojn de lokust'
kaj vochojn sorchajn en arbust',
kiuj parolis pri mister'
de la chielo kaj de l' ter'.
Kaj vochoj tie de l' natur'
kunfluis chiuj, sola nur
la vocho homa kun fier'
ne sonis tiam en eter'.
De la tiama pensa flu'
ne restis ech postsigno plu,
sed mi rakontas, ke en mens'
almenau vivu tiu pens'.
Kaj tiel puris firmament',
ke de anghelo kun atent'
la flugon kaptus la rigard'
en la profunda blua ard'.
Tiel egala estis ghi!
En diafano tiu chi
mi plene dronis per anim',
ghis sunvarmeg' meztaga min
de l' rev' ne pelis, kaj soif'
min ne retiris al la viv'.
 
12.
 
"Al la torento mi de l' alt'
descendis tiam, jen kun salt',
jen kaptis vergojn mi per man',
jen shtonon pushis la kalkan';
malsupren rulis sin la shton',
kaj polvo kirlis en kolon';
kaj jen saltante tuj en ond'
ghi malaperis dum renkont';
mi ankau pendis super bord',
sed estas en la juno fort',
kaj ne timigis min la mort'.
Apenau mi de l' alta krut'
malsuprenighis post minut',
ekblovis akva fresh' al mi,
kaj mi mallevis min al ghi.
Subite voch', facila pash'...
Mi tuj retenis min al kash',
kaj en nevola tima trem'
mi ghin auskultis kun la pen'.
Kaj jam proksime sorchis min
la voch' de juna kartvelin',
je dolcho plena kaj liber',
kaj tiel viva kun senper',
ke shajnis, por amika nom'
naskighis nure ghia son'.
Ja tio estis simpla kant',
sed en la penson de l' vagant'
enfalis ghi, kaj en malhel'
al mi, kiam ekbrilas stel'
kantadas chiam ghin angel'.
 
13.
 
"Kaj jen kun krucho sur la kap'
la kartvelin' kun pashofrap'
al bordo venis tuj lau pad',
glitetis jen sur shtona glat'
kaj sin priridis kun modest'.
Malricha estis shia vest';
facile iris shi, per gest'
senzorga dorsen kun trankvil'
vualon demetinte. Bril'
de l' suno ombris sur la brust'
kaj sur vizagho, kaj de l' bust',
de l' busho kaj de shia vang'
varmeg' radiis de la sang'.
Profundis tiel la malhel'
de la okuloj, kaj fabel'
de l' am' plenigis chion, ke
shi pensojn ardajn miajn tre
konfuzis. Kaj memoras nur
la kruchsonoron mi, dum pur'
de l' akvo fluis kun susur'...
Kaj chio. Kiam de la kor'
forfluis sango, kaj memor'
revenis, shi jam iris for;
malpli rapide kun facil',
kaj sveltis en la taga bril'
shi kiel poplo, stepa car'! -
Proksime do, en ombro par'
da kabanetoj al la rok'
alkreskis, kaj de unu flok'
blueta levis sin de fum'.
Kaj kvazau vidas mi ech nun,
kiel sen bru' fermighis pord'...
Malplena restis shtona bord'!..
Mi scias, ne komprenos vi
sopiron, triston tiujn chi,
kaj bone! Kaj de tiu hor'
en mi kunmortu rememor'.
 
14.
 
"Kaj laca pro la nokta pen'
en ombro mi kushighis jen,
Kaj tuj ekdormis. Kaj la bild'
de l' kartvelino kun la mild'
vizitis en la songho min.
Kun stranga dolcho mia sin'
sopiris, longe mi kun pen'
enspiri volis kun la plen',
kaj jen vekighis. Jam la lun'
desupre brilis, sola nun -
postkuris shtele ghin nubet',
kiele besto en impet'
post kaptotajho kun brakum'
malferma kuras en mallum'.
Malhela, muta estis mond',
nur kiel arghenteca ond'
briladis sur la horizont'
neghozaj pintoj, kaj torent'
al bordoj plaudis en silent'.
En la kabano en malhel'
flagradis kiel fora stel'
lumeto. Volis mi... sed ve,
eniri ne kuraghis, ne.
Nur unu celon havis mi,
la vojon trovi al patri',
kaj kiel povis, sen kompat'
mi superfortis de malsat'
alvokon, kaj lau rekta voj',
en vivo je unua foj',
ekiris, sed en la arbar'
perdighis de la montoj klar',
de l' voj' delogis min erar'.
 
15.
 
"Kun furiozo en malhel'
arbuston vane de prunel'.
plektitan dense de heder',
mi shiris tiam pro koler.
Arbar' eterna chiam pli
timiga ighis, densis ghi;
Kaj da okuloj milion'
el post arbust' rigardis, shton'.
Sur arbon mi kun kapturnigh'
surgrimpis, sed, ho malfelich',
char estis che la horizont'
arbar' dentoza, sed ne mont'.
Kaj tiam en la chi mizer'
mi ploris, ploris pro sufer',
kaj mordis bruston de la ter'
malsekan, larmo post la larm'
ekfluis kun bruliga varm'...
Sed kredu, helpon mi de hom'
Ne prenus ech en chi bezon'...
Eterne fremdis la pari'
por ili, kaj minuta kri'
se min perfidus, langon chi
elshirus sammomente mi.
 
16.
 
"Memoras vi, ke mi, infan',
ne perdis larmon dum iam';
sed nun ploradis mi sen ghen'
kaj honto. Kiu en chagren'
rigardus min? Arbaro kun
sur la chiel' naghanta lun'!
En ghia helradia stri'
kampeto kushis antau mi,
per sablo, musk' kovrita nur,
kaj ghin netrairebla mur' -
arbar' borderis per kontur'.
Sur ghin subite kiel fulm'
alsaltis ombro, sparkis lum'
de du okuloj, kaj sur sabl'
ekludis besto kun afabl'.
Potenca estis leopard',
per sanga brilis ghi rigard',
ronghante freshan oston, kaj
per vosto svingis ghi en gaj'
al luno, kaj de ghia lan'
briletis arghenteca flam'.
Atendis mi kun branch' en man',
batalon eksoifis kor',
la lukton sangan... Sorto for
kondukis min de tio, sed
firmighis nun en mi la kred',
ke mi en kara patroland'
ne lasta estus batalant'.
 
17.
 
"Atendis mi. Kaj jen rabul'
ekflaris min, kaj la ulul'
tirita, plenda kiel ghem'
eksonis... Kun kolera trem'
ekgratis sablon ghi kun pen',
kaj baumis, kaj kushighis jen,
minacis salto per la mort'...
Sed mi antauis, kaj kun fort'
per branch' kornoza kun subit'
dishakis frunton sen hezit'...
Kun ghemo falis ghi al grund',
kaj kvankam fluis kun abund'
la ondo sanga el la vund',
ghi sin relevis el la fal',
kaj jen ekbolis en la val'
ghismorta tiam la batal'!
 
18.
 
"Al brusto mia saltis ghi,
sed branchon tuj sukcesis mi
en gorghon shovi per angul',
dufoje turni... kun ulul'
ghi shiris sin kun lasta fort'
kun elasteco de risort',
kaj ni, plektante sin kun tord',
sur teron falis en la kun',
sed min favoris la fortun'.
Timiga en batala ard',
sovagha, kiel leopard',
mi estis tiam, au ech pli,
kvazau kun ties famili'
devenon mian ligas mi,
naskita en arbar-seren'
sub ghia fresa baldaken'.
Forgesis, shajnis, kun la plen'
de homoj vortojn mi, kaj kri'
terura de batal-ebri',
la besta krio de la sang'
naskighis, kvazau mia lang'
ne taugis por alia son'
de infanec' pro senbezon'...
Sed senfortighis malamik',
sin jhetis chien en panik',
min premis laste kun grimac'...
pupiloj brilis kun minac',
kaj jen fermighis por chiam';
sed antau triumfanta jam
la malamiko, sen domagh',
renkontis morton kun kuragh' -
li kiel decas - per vizagh'!..
 
19.
 
"Cikcatrojn vidas vi sur brust',
kovritajn jam per sanga krust';
de l' ungoj estas tio spur'
de leopardo. Ilin nur
freshigos de la ter' humid',
kaj poreterne tomba lit'
finresanigos. Tiam mi
forgesis pri doloro chi,
ekpashis kun restanta fort'...
Sed vane spitis mi al mort':
kruele mokis min la sort'!
 
20.
 
"Eliris mi el la arbar'.
Vekighis taga hela klar',
kaj malaperis la dancrond'
de astroj en radia ond'.
Arbar' vekighis en nebul'.
De fum' aperis jen makul'
super vilagh'. Obtuza bru'
trakuris valon en la fru'...
Mi sidis kaj auskultis, sed
ghi malaperis en kviet'.
Kaj mi rigardis chirkau mi:
konata sajnis lando chi.
Timiga estis la eksci',
sed fine velkis la esper' -
revenis mi al malliber'.
Komprenis mi, ke vane dum
la jaroj vartis en mallum'
de chelo penson pri rifugh',
pri al la patrolando fuigh';
toleris kaj sopiris, por
di-mondon vidi nur dum hor',
ke de l' arbaro la susur',
beaton de libero nur
ekkoni, morti kun riproch',
de la esper' trompita voch',
en pro l' patri' angora stat'
kun malhonoro de l' korapat'...
Chu estas, dubis mi en kor',
de l' songh' inkuba rememor'?
Sed malproksime jen sonor'
silenton shiris... Ho, mi ghin
rekonis tuj, char chiam min
ghi vekis, pelis de l' okul'
la songhojn vivajn pri karul',
pri step' sovagha, pri liber',
bataloj strangaj kaj dangher',
dum kiuj falis che rokar'
de mia glav' malamikar'!...
 
Auskultis mi sen fort', sen plor'.
Kaj shajnis, iris la sonor'
kvazaue de ferbat' el kor'.
Malklara venis la kompren',
ke en patrion pro reven'
al mi neniam venos ghoj',
ne trovos spuron mi de l' voj'.
 
21.
 
"Sed estis meritita sort'.
En fremda step' cheval'
kun fort' rajdanton jetas for de si,
kaj vojon certan al patri'
ja trovos tuj el malproksim'...
Sed mi? - kaj vane la anim'
malsane revas kun sopir',
je varma plenas la dezir'.
Char stampis min malliberej'
per stampo nevishebla plej -
ja tiel en karcero flor',
de lumo elkreskinta for,
atendis brilon de radi'
vivigan, kaj foliojn ghi
ne elkreskigis inter shton'.
Kaj multaj jam en monoton'
forpasis tagoj. Fine man'
bonfara, pro la chi malsan'
kompatis ghin, kaj al gharden'
transplantis fine al jasmen'
kaj rozoj, kaj de chiu flank'
dolchec' de l' vivo en senmank'
spiradis. Tamen kun auror'
pereis bruligite flor'.
 
22.
 
"Kaj, kiel floro, sen azil',
sub senkompata taga bril'
suferis, brulis mia cerb',
kaj kapon mian inter herb'
mi kashis vane sub foli';
sekighis kaj sin volvis ghi,
kaj ter' per ardo spiris pli.
Fajreris turne brila alt' -
vaporo fluis de shtonfald'
de blankaj rokoj. Dormis mond'
en rigideca trema rond',
per dormo de la malesper'.
Almenau sonu kun liber'
tril' de libel', au kriu ral',
balbutu riveret' en val'
infane!.. De serpento nur
en defalajho kun susur'
briletis dorso, kiel per
surskribo ora - klinga fer';
jen glitis ghi kiel ponard'
kun libereco kaj singard'
sur flava shutighanta sabl',
jen ludis milde kun afabl',
sin volvis al triobla ring',
kaj, kvazau pro bruligh', kun sving'
sin kashis de la taga hel'...
 
23.
 
"Kaj estis chio sur chiel'
kviete hela. Tra vapor'
du montoj nigris en la for'.
La monahhejo el post mont'
briladis che la horizont'
en foro per dentoza mur'.
Kura', Aragvo bruis nur;
borderis ili per argent'
insulojn freshajn che l' torent',
en la facila flua kur';
radikojn lavis kun murmur'
de arbustaro en intim'
en trema brila malproksim'...
Ekstari volis mi: en vid'
turnighis chio kun rapid'!
Mi volis krii: mia lang'
sekega estis, kiel vang',
kaj ne movighis sen la sang'.
Mi agoniis en delir';
kaj shajnis tiam, ke sen spir'
mi kushas sur malseka fund'
de rivereto en profund'.
Mister' kunighis kun mallum',
kaj soifegon mian nun
satigis de la akvo frid',
kaj ghin mi glutis kun avid',
kaj ghi murmuris dum enflu'
en de l' profund' mistera blu'..
Kaj timis mi ekdormi nur,
kaj tiel dolchis la murmur'...
Kaj super mi, en blua alt'
kuradis, ludis onda salt',
kaj suno tra de l' ond' kristal'
pli dolchis, ol de luno pal';
kaj bunte bela fisha ar'
ludadis en radia klar'.
Memoras unu fishon mi:
afable ol aliaj pli
per skvamoj min karesis ghi,
kaj luvis super mia kap',
turnante sin per vostobat';
kaj dum trankvilis onda lul'
la verda flamo de l' okul'
al mi turnighis el nebul',
profunda tiom, kun tener'...
Kaj estis plena de mister'
arghenta vocho de l' fishin',
paroloj strangaj sorchis min
kaj kant' en dolcha halucin'.
 
Shi diris: "Restu do, infan',
de la okul' pupil';
en la malvarma diafan' -
libero kaj trankvil'.
 
Fratinojn vokos mi, kun ard'
turnighos danca rond'.
Che ghi gajighos la rigard'
de laca vagabond'.
 
Ekdormu, mola estas lit'
sub travidebla ond'.
Trapasos jaroj kiel mit'
en songha sorcha mond'.
 
Kaj diros mi senkase plu,
ke amas vin, karul';
pli karas nek libera flu',
nek onda ritma lul'..."
 
Kaj longe sin auskultis mi;
de l' ora fisho kanto chi
miksighis kun de l' flu' sonor'.
Sed jam malklaris la memor',
kaj estingighis dia lum'
en la okuloj lacaj, dum
al feblo cedis la delir'.
 
24.
 
"Kaj kun la apenaua spir'
min oni trovis en la sven'.
Pri chio posta scias mem
vi bone. Kredos vi, au ne,
por mi egalas la ide',
nur tio malgajigas min,
ke la kadavro en la sin'
de la parenca kara ter'
ne putros, kaj ke pri l' sufer'
amara mia la rakont'
neniun tushos en estont'.
 
25.
 
"Adiau... donu manon vi;
la mia... kiel brulas ghi...
Ja flamon tiun de junagh'
la brusto longe kiel kagh'
jam kashis; nune, sen nutrajh',
ghi trabruligis muron, por
reveni en de l' morto hor'
al ghi, de kiu en la bril'
sufero venas kaj trankvil'...
Sed kion do? En paradiz'
Karesos min tepida briz',
Post nub' ripozos la spirit'...
Sed ve! - beaton sen hezit'
Mi sanghus pro minuta log'
Por kruta kaj malhela rok',
De la infanaj ludoj lok'...
 
26.
 
"Kaj kiam mi ekmortos do, -
vi ne atendos longe tro; -
al la gharden' de tie chi
transporti min ordonu vi;
ja tie - blanka akaci'
floradas inter herba dens',
kaj kvazau vidas mi en pens' -
en ora diafan' foli',
sub sun' karesa ludas ghi!
Aromas tie la aer',
kaj tremas pro varmeg' eter';
kaj tie mi de taga bril'
la charmon sorbos en trankvil'
je lasta fojo en ekstaz'.
Videblas tie ech Kaukaz'!
Kaj eble ghi el negha sin'
je lasta foj' salutos min
per vento frida... Antau fin'
al mi alflugos kara son',
kaj pensos mi en dolcha dron',
ke super mi amiko, frat'
de l' frunto kun la delikat'
forvishas shviton de la mort',
kaj sonos duonvoche vort'
au kanto pri la kara land'...
Ekdormos mi kun tiu kant',
kaj ne malbenos vin mortant'!"
 
Хвала!
Поставио/ла:  Гост Гост У: Среда, 11/09/2019 - 13:33
Коментари аутора:

Esperantigis B.Tornado.

Glosoj:
Brizo - venteto.
Luvi - movi sin zigzage, chirkauirante obstaklojn.
Ralo - birdo el fam. Ralloidoj, loghanta sur malsekaj herbejoj (crex).
Ronghi - mordeti, dentoskrapi, chirkaumanghi.

* Mcyri en la kartvela lingvo signifas "neservanta monahho", io simila al "novico"
(noto de Lermontov).
** Georgo XII (regis en 1798-1800). Oficiale la aligho de Kartvelio al Rusio estis proklamita jam post lia morto, 12/IX 1801 en manifesto de caro Aleksandro I. Tio estis la sola rimedo savi la kartvelan popolon de plena ekstermo pro la turkaj kaj persaj invadoj
(noto de la tradukinto).

*** Tiflis' - nuna Tbilisi, chefurbo de Kartvelio.

Коментари