✕
Also performed by:
Panteleimon Petrenko Yuri Lifshits
Album:
ვეფხისტყაოსანი
Original lyrics
Translation
ამბავი როსტევან არაბთა მეფისა
იყო არაბეთს როსტევან, მეფე ღმრთისაგან სვიანი,
მაღალი, უხვი, მდაბალი, ლაშქარ-მრავალი, ყმიანი.
მოსამართლე და მოწყალე, მორჭმული, განგებიანი,
თვით მეომარი უებრო, კვლა მოუბარი წყლიანი.
სხვა ძე არ ესვა მეფესა, მართ ოდენ მარტო ასული,
სოფლისა მნათი მნათობი, მზისაცა დასთა დასული;
მან მისთა მჭვრეტთა წაუღის გული, გონება და სული,
ბრძენი ხამს მისად მაქებრად და ენა ბევრად ასული.
მისი სახელი - თინათინ, არს ესე საცოდნარია!
რა გაიზარდა, გაივსო, მზე მისგან საწუნარია.
მეფემან იხმნა ვაზირნი, თვით ზის ლაღი და წყნარია,
გვერდსა დაისხნა, დაუწყო მათ ამო საუბნარია.
უბრძანა: “გკითხავ საქმესა, ერთგან სასაუბნაროსა:
რა ვარდმან მისი ყვავილი გაახმოს, დაამჭნაროსა,
იგი წავა და სხვა მოვა ტურფასა საბაღნაროსა;
მზე ჩაგვისვენდა, ბნელსა ვსჭვრეტთ ღამესა ჩვენ უმთვაროსა.
“მე გარდასრულვარ, სიბერე მჭირს, ჭირთა უფრო ძნელია,
დღეს არა, ხვალე მოვკვდები, სოფელი ასრე მქმნელია;
რაღაა იგი სინათლე, რასაცა ახლავს ბნელია?!
ჩემი ძე დავსვათ ხელმწიფედ, ვისგან მზე საწუნელია”.
ვაზირთა ჰკადრეს: “მეფეო, რად ჰბრძანეთ თქვენი ბერობა?
ვარდი თუ გახმეს, ეგრეცა გვმართებს მისივე ჯერობა:
მისივე ჰმეტობს ყოველსა სული და ტურფა ფერობა.
მთვარესა მცხრალსა ვარსკვლავმან ვითამცა ჰკადრა მტერობა?!
“მაგას ნუ ჰბრაძანებთ, მეფეო, ჯერთ ვარდი არ დაგჭნობია,
თქვენი თათბირი ავიცა სხვისა კარგისა მჯობია;
ხამს განაღამცა საქმნელად, რაცა თქვენ გულსა გლმობია:
სჯობს და მას მიეც მეფობა, ვისგან მზე შენაფლობია.
“თუცა ქალია, ხელმწიფედ მართ ღმრთისა დანაბადია;
არ გათნევთ, იცის მეფობა, უთქვენოდ გვითქვამს კვლა დია;
შუქთა მისთაებრ საქმეცა მისი მზებრ განაცხადია.
ლეკვი ლომისა სწორია, ძუ იყოს, თუნდა ხვადია”.
ავთანდილ იყო სპასპეტი, ძე ამირ-სპასალარისა,
საროსა მჯობი ნაზარდი, მსგავსი მზისა და მთვარისა,
ჯერთ უწვერული, სადარო ბროლ-მინა საცნობარისა;
მას თინათინის შვენება ჰკლევდის წამწამთა ჯარისა.
გულსა მისსა მიჯნურობა მისი ჰქონდა დამალულად;
რა მოჰშორდის, ვერ-მჭვრეტელმან ვარდი შექმნის ფერ-ნაკლულად;
ნახის, ცეცხლი გაუახლდის, წყლული გახდის უფრო წყლულად.
საბრალოა, სიყვარული კაცსა შეიქმს გულ-მოკლულად!
რა მეფედ დასმა მეფემან ბრძანა მისისა ქალისა,
ავთანდილს მიჰხვდა სიამე, ვსება სჭირს მას აქ ალისა;
თქვა: “ზედა-ზედა მომხვდების ნახვა მის ბროლ-ფიქალისა,
ნუთუ მით ვპოვო წამალი მე ჩემი, ფერ-გამქრქალისა!”
არაბეთს გასცა ბრძანება დიდმან არაბთა მფლობელმან:
“თინათინ ჩემი ხელმწიფედ დავსვი მე, მისმან მშობელმან;
მან განანათლნეს ყოველნი, ვით მზემან მანათობელმან.
მოდით და ნახეთ ყოველმან შემსხმელმან, შემამკობელმან!”
მოვიდეს სრულნი არაბნი, ჯარი განმრავლდა ხასისა:
ავთანდილ პირ-მზე, სპასპეტი ლაშქრისა ბევრ-ათასისა,
ვაზირი სოგრატ, მოახლე მეფისა დასთა დასისა;
მათ რომე დადგეს საჯდომი, თქვეს: “უთქმელია ფასისა!”
თინათინ მიჰყავს მამასა პირითა მით ნათელითა,
დასვა და თავსა გვირგვინი დასდგა თავისა ხელითა,
მისცა სკიპტრა და შემოსა მეფეთა სამოსელითა.
ქალი მზებრ უჭვრეტს ყოველთა ცნობითა ზე-მხედველითა.
უკუდგეს და თაყვანის-სცეს მეფემან და მისთა სპათა,
დალოცეს და მეფედ დასვეს, ქება უთხრეს სხვაგნით სხვათა,
ბუკსა ჰკრეს და წინწილანი დაატკბობდეს მათთა ხმათა.
ქალი ტირს და ცრემლსა აფრქვევს, ჰხრის ყორნისა ბოლო-ფრთათა.
მამისა ტახტსა საჯდომად თავი არ ეღირსებოდა,
ამად ტირს, ბაღი ვარდისა ცრემლითა აივსებოდა;
მეფე სწვრთის: “მამა ყოველი ძისაგან ითავსებოდა,
ამისად ქმნამდის დამწველი ცეცხლი არ დამევსებოდა”.
უბრძანა: “ნუ სტირ, ასულო, ისმინე ჩემი თხრობილი:
დღეს შენ ხარ მეფე არაბეთს, ჩემგან ხელმწიფედ ხმობილი,
აქათგან ესე სამეფო შენი არს მართ მონდობილი.
ხარმცა ბრძნად მქმნელი საქმისა, იყავ წყნარი და ცნობილი!
“ვარდთა და ნეხვთა ვინათგან მზე სწორად მოეფინების,
დიდთა და წვრილთა წყალობა შენმცა ნუ მოგეწყინების!
უხვი ახსნილსა დააბამს, იგი თვით ების, ვინ ების.
უხვად გასცემდი, ზღვათაცა შესდის და გაედინების.
“მეფეთა შიგან სიუხვე, ვით ედემს ალვა, რგულია;
უხვსა ჰმორჩილობს ყოველი, იგიცა, ვინ ორგულია;
სმა-ჭამა - დიდად შესარგი, დება რა სავარგულია?!
რასაცა გასცემ, შენია; რას არა, დაკარგულია!”
ამა მამისა სწავლასა ქალი ბრძნად მოისმინებდა,
ყურსა უპყრობდა, ისმენდა, წვრთასა არ მოიწყინებდა;
მეფე სმასა და მღერასა იქმს, მეტად მოილხინებდა;
თინათინ მზესა სწუნობდა, მაგრა მზე თინათინებდა.
მოიხმო მისი გამზრდელი, ერთგული, ნაერთგულევი,
უბრძანა: “ჩემი საჭურჭლე, შენგან დანაბეჭდულევი,
მომართვი ჩემი ყველაი, ჩემი ნაუფლისწულევი”.
მოართვეს. გასცა უზომო, უანგარიშო, ულევი.
მას დღე გასცემს ყველაკასა სივაჟისა მოგებულსა,
რომე სრულად ამოაგებს მცირესა და დიდებულსა.
მერმე ბრძანა: “ვიქმ საქმესა, მამისაგან სწავლებულსა,
ჩემსა ნუვინ ნუ დაჰმალავს საჭურჭლესა დადებულსა”.
უბრძანა: “წადით, გახსენით, რაცა სად საჭურჭლენია!
ამილახორო, მოასხი რემა, ჯოგი და ცხენია!”
მოიღეს. გასცა უზომო, სიუხვე არ მოსწყენია.
ლარსა ჰხვეტდიან ლაშქარნი, მართ ვითა მეკობრენია.
ალაფობდეს საჭურჭლესა მისსა, ვითა ნათურქალსა,
მას ტაიჭსა არაბულსა, ქვე-ნაბამსა, ნასუქალსა;
რომე ჰგვანდა სიუხვითა ბუქსა, ზეცით ნაბუქალსა,
არ დაარჩენს ცალიერსა არ ყმასა და არცა ქალსა.
დღე ერთ გარდახდა; პურობა, სმა-ჭამა იყო, ხილობა,
ნადიმად მსხდომთა ლაშქართა მუნ დიდი შემოყრილობა;
მეფემან თავი დაჰკიდა და ჰქონდა დაღრეჯილობა.
“ნეტარ, რა უმძიმს, რა სჭირსო?”, შექმნეს ამისი ცილობა.
თავსა ზის პირ-მზე ავთანდილ, მჭვრეტთაგან მოსანდომია,
სპათა სპასპეტი, ჩაუქი, ვითა ვეფხი და ლომია;
ვაზირი ბერი სოგრატი თვით მასთანავე მჯდომია.
თქვეს, თუ: “რა უმძიმს მეფესა, ანუ რად ფერი ჰკრთომია?”
თქვეს, თუ: “მეფე ცუდსა რასმე გონებასა ჩავარდნილა,
თვარა აქა სამძიმარი მათი ყოლა არა ქმნილა”.
ავთანდილ თქვა: “სოგრატ, ვჰკითხოთ, გვითხრას, რადმცა შეგვეცილა?
ვჰკადროთ რამე სალაღობო, რასათვისმცა გაგვაწბილა?”
ადგეს სოგრატ და ავთანდილ ტანითა მით კენარითა,
თვითო აივსეს ჭიქები, მივლენ ქცევითა წყნარითა,
წინა მიუსხდეს მუხლ-მოყრით, პირითა მოცინარითა.
ვაზირი ლაღობს ენითა, წყლიანად მოუბნარითა:
“დაგიღრეჯია, მეფეო, აღარ გიცინის პირიო.
მართალ ხარ: წახდა საჭურჭლე თქვენი მძიმე და ძვირიო,
ყველასა გასცემს ასული თქვენი საბოძვარ-ხშირიო;
ყოლამცა მეფედ ნუ დასვი! თავსა რად უგდე ჭირიო?”
რა მეფემან მოისმინა, გაცინებით შემოჰხედნა,
გაუკვირდა: ვით მკადრაო, ან სიტყვანი ვით გაბედნა?!
“კარგა ჰქმენო, - დაუმადლა, წყალობანი უიმედნა, -
ჩემი ზრახვა სიძუნწისა, ტყუის, ვინცა დაიყბედნა!
“ეგე არ მიმძიმს, ვაზირო, ესეა, რომე მწყენია:
სიბერე მახლავს, დავლიენ სიყმაწვილისა დღენია,
კაცი არ არის, სითგანცა საბრძანებელი ჩვენია,
რომე მას ჩემგან ესწავლნეს სამამაცონი ზნენია.
“ერთაი მიზის ასული, ნაზარდი სათუთობითა;
ღმერთმან არ მომცა ყმა-შვილი, - ვარ საწუთროსა თმობითა, -
ანუმცა მგვანდა მშვილდოსნად, ანუ კვლა ბურთაობითა;
ცოტასა შემწევს ავთანდილ ჩემგანვე ნაზარდობითა”.
ყმა მეფისა ბრძანებასა ლაღი წყნარად მოისმენდა,
თავ-მოდრეკით გაიღიმნა, გაცინება დაუშვენდა,
თეთრთა კბილთათ გამომკრთალსა შუქსა ველთა მოაფენდა.
მეფე ჰკითხავს: “რას იცინი, ანუ ჩემგან რა შეგრცხვენდა?”
კვლა უბრძანა: “თავსა ჩემსა, რას იცინი, რად დამგმეო?”
ყმამან ჰკადრა: “მოგახსენებ და ფარმანი მიბოძეო,
რაცა გკადრო, არ გეწყინოს, არ გაჰრისხდე, არ გასწყრეო,
არ გამხადო კადნიერად, არ ამიკლო ამათზეო”.
უბრძანა: “რადმცა ვიწყინე თქმა შენგან საწყინარისა!”
ფიცა მზე თინათინისა, მის მზისა მოწუნარისა.
ავთანდილ იტყვის: “დავიწყო კადრება საუბნარისა:
ნუ მოჰკვეხ მშვილდოსნობასა, თქმა სჯობს სიტყვისა წყნარისა.
“მიწაცა თქვენი ავთანდილ თქვენს წინა მშვილდოსანია;
ნაძლევი დავდვათ, მოვასხნეთ მოწმად თქვენნივე ყმანია;
მოასპარეზედ ვინ მგავსო? - ცუდნიღა უკუთქმანია.
გარდამწყვედელი მისიცა ბურთი და მოედანია!”
- “მე არ შეგარჩენ შენ ჩემსა მაგისა დაცილებასა.
ბრძანე, ვისროლოთ, ნუ იქმო შედრეკილობა-კლებასა,
კარგთა ყმათასა ვიქმოდეთ მოწმად ჩვენთანა ხლებასა,
მერმე გამოჩნდეს მოედანს, ვისძი უთხრობდენ ქებასა!”
ავთანდილცა დაჰმორჩილდა, საუბარი გარდაწყვიდეს,
იცინოდეს, ყმაწვილობდეს, საყვარლად და კარგად ზმიდეს,
ნაძლევიცა გააჩინეს, ამა პირსა დაასკვნიდეს:
“ვინცა იყოს უარესი, თავ-შიშველი სამ დღე ვლიდეს!”
კვლა ბრძანა: “მონა თორმეტი შევსხათ ჩვენთანა მარებლად,
თორმეტი ჩვენად ისრისა მომრთმევლად, მოსახმარებლად, -
ერთაი შენი შერმადინ არს მათად დასადარებლად, -
ნასროლ-ნაკრავსა სთვალვიდენ უტყუვრად, მიუმცდარებლად”.
მონადირეთა უბრძანა: “მინდორნი მოიარენით,
დასცევით ჯოგი ნადირთა, თავნი ამისთვის არენით”.
ლაშქარნი სამზოდ აწვივნეს: “მოდით და მოიჯარენით”.
გაყარეს სმა და ნადიმი. მუნ ამოდ გავიხარენით.
Сказ I: О царе арабов Ростеване
33. Ростеван царем арабов был, правителем от Бога,
величавым, щедрым, скромным, справедливым, милосердным,
жизнерадостным и мудрым; обладал огромным войском;
был и воином отменным, и вождем красноречивым.
34. Ростевана наградило небо дочерью одною.
Словно солнце, во Вселенной дочь властителя сияла,
всех, кто встретится, лишая воли, разума и сердца.
Сотни мудрых златоустов нужны, чтоб ее восславить.
35. Тинатин царевну звали, дочь-наследницу владыки.
С каждым часом расцветая, затмевала солнце дева.
Государь созвал визирей, посадил с собою рядом,
величаво и спокойно с ними он повел беседу.
36. Молвил он: «Скажу о деле, требующем обсужденья.
Увядающая роза умереть не успевает,
как в саду прекрасном тут же распускается другая.
Наше солнце закатилось: мы во тьме сидим кромешной.
37. Старостью я нынче болен, самой худшей из болезней.
Я умру сегодня-завтра — так ведется в мире бренном.
Свет не может зваться светом, если мрак — его попутчик.
Тинатин, что краше солнца, нынче наречем царицей».
38. Отвечали так визири: «Зря сказали вы про старость.
Если увядает роза — мы довольны и увядшей.
Ароматом, пышным цветом нет ей равных в мире этом.
Как с луной, пускай ущербной, спор вести звезда посмеет?!
39. Царь, зачем вы так сказали? Ваша роза не увяла.
Лучше ваш совет неважный, чем советы посторонних.
Впрочем, мы должны исполнить сердца вашего желанье.
Пусть над нами воцарится та, что солнце покорила.
40. Хоть и женщина, но Богом рождена она царицей.
Мы не льстим вам, ведь об этом и без вас мы рассуждали.
Проявляются, как солнце, блеск ее, деянья, речи.
Львята — хоть самцы, хоть самки — равноценны меж собою».
41. Автандил, военачальник, славный отпрыск полководца,
солнцу и луне подобный, статью равный кипарису,
безбородый, но душою схожий с хрусталем прозрачным, —
был ресницами густыми Тинатин навек повержен.
42. К ней любовь таил он в сердце, находясь в разлуке с нею,
и бледнее становились розы на его ланитах.
А при ней опять пылал он: в сердце рана углублялась.
Ни к чему любовь такая, разъедающая душу!
43. И как только царь изволил дочь свою наречь царицей,
Автандил развеселился так, что в нем погасло пламя.
Он подумал: «Буду чаще видеть лик ее хрустальный:
может, снадобье найдется от моей болезни бледной».
44. Обнародовал решенье государь земли арабской:
«Тинатин возвел на трон я, Ростеван, ее родитель.
Пусть на подданных взирает, как лучистое светило.
Кто ее восславить хочет, приходите и узрите».
45. Много собралось арабов, в том числе вельмож немало:
Автандил солнечноликий, предводитель войск несметных,
и визирь Сограт — из свиты самый близкий государю...
Трон когда установили, все сказали: «Чудо света».
46. Вывел Тинатин родитель — лик ее сиял, как солнце!
Ей на голову венец он возложил своей рукою,
ей вручил он царский скипетр, в царские облек одежды.
Дева всех пронзила взором, солнцу ясному подобна.
47. Отступив, ей поклонились царь и войско государя,
царствовать благословили, славословили, хвалили.
Громко заиграли в трубы и ударили в кимвалы.
Залилась слезами дева, черные сомкнув ресницы.
48. Не считая, что достойна занимать престол отцовский,
потому и зарыдала, розы щек залив слезами.
Царь сказал: «Родитель каждый должен чадом обновиться.
Если б это не свершилось, я б в огне горел доселе».
49. Он сказал: «Не плачь, царица, дочь моя, меня послушай.
Нынче призвана ты нами стать владычицей арабов.
Я тебе доверил царство: мудрой будь в делах державы,
будь спокойной и разумной, осмотрительной и скромной.
50. Так же, как навоз и розу, солнце светом заливает,
не устань быть милосердной к знати и простому люду.
Щедрость покорит строптивых, верные верны по духу.
Щедрой будь подобно морю, что берет и дарит воды.
51. Щедрость венценосца схожа с кипарисом из Эдема;
щедрому послушен всякий, даже тот, кто вероломен.
Нажитое впрок — полезно, но не впрок — копить бездумно.
Что отдашь — твоим и будет, что не дашь — само исчезнет».
52. Поучению отцову дочерь мудрая внимала,
молча слушала, вникала, назиданий не гнушаясь.
Царь, закончив наставленья, пировал и веселился.
Тинатин затмила солнце, солнце с Тинатин равнялось.
53. К ней по первому же знаку подошел наставник верный.
«Принеси казну, — сказала, — что ты сам и опечатал.
Все подай, что мне как царской дочери принадлежало».
И взялась дарить без счета несочтенные богатства.
54. Все, накопленное с детства, там она и раздарила,
осчастливила тем самым всех: и малых, и великих.
Говорила: «Исполняю, что отец мне заповедал.
Пусть никто не смеет прятать достояние царицы».
55. Приказала: «Отпирайте все сокровищницы наши.
Пригони сюда, конюший, все отары с табунами».
Все без меры раздавала, щедрость ей не надоела.
Злато-серебро солдаты загребали, как пираты.
56. Все расхитили богатства, словно взятые у турок,
увели коней арабских, сильных, выхоленных, тучных.
Щедростью она равнялась с вихрем, прилетевшим с неба.
Ни мужчин она, ни женщин нищими не оставляла.
57. Первый день отпировали; подавали яства, фрукты.
Сонмы воинов сидели за накрытыми столами.
Вдруг поникнул головою государь в большой кручине.
«Что с ним сталось? Что случилось?» — перешептывались гости.
58. Во главе стола сидевший Автандил, для всех желанный,
молодой военачальник, словно тигр и лев, проворный;
и Сограт, сидевший рядом, старец, лучший из визирей,
«Что с царем? — они спросили. — Что его отяготило?
59. Видно, государь предался невеселым размышленьям.
Ничего здесь не случилось, что б могло его расстроить».
Автандил сказал Сограту: «Спросим, почему он мрачен.
Пошутить дерзнем — неужто государь не отзовется?»
60. Встал Сограт, визирь достойный, с Автандилом, станом стройным,
налили себе по кубку, подошли к царю смиренно,
с улыбающимся видом опустились на колени,
и визирь царю промолвил, как всегда, красноречиво.
61. «Государь, ты сник в кручине, лик твой мрачен и невесел.
Да, сокровищница ваша многоценная исчезла.
Наша щедрая царица все богатства расточила.
Горе ты накликал, сделав государынею дочерь».
62. Царь на это рассмеялся и воззрился Сограта:
как он смел сказать такое, как отважился на это?
«Хорошо, визирь, ты сделал, выразив мне благодарность.
Кто скупым меня считает, пробавляется неправдой.
63. Не казна меня тревожит, я не этим опечален.
Я старик, свое отживший, я по юности вздыхаю.
Ведь во всех моих владеньях не найдется человека,
кто постиг мою науку: нравы доблести усвоил.
64. У меня одно лишь чадо: дочь, воспитанная в неге.
Такова моя судьбина: Бог не подарил мне сына,
кто б, как я, стрелял из лука или в мяч играл достойно.
На меня походит только Автандил, что мной воспитан».
65. Гордый витязь эти речи выслушал не без почтенья,
но внезапно усмехнулся, отвернувшись от владыки.
Озарил поля и горы блеск его зубов хрустальных.
Царь спросил: «Чему смеешься? Или ты меня стыдишься?
66. Я клянусь собой, не знаю, что во мне ты порицаешь?!»
Витязь отвечал с почтеньем: «Ты сперва пообещай мне,
что от слов моих не станешь гневаться и обижаться,
не сочтешь меня ты дерзким и за это не накажешь».
67. Царь сказал: «Я не обижусь даже от речей обидных!»
В том он Тинатин поклялся, что была прекрасней солнца.
Автандил тогда ответил: «Я теперь сказать осмелюсь:
не кичись стрельбой из лука, быть в словах скромнее надо.
68. Я — ваш прах, но как охотник лучше вашего стреляю.
Об заклад давайте биться; нам свидетель — ваше войско.
Вы сказали: нет вам равных? Брать слова назад негоже.
Лук и стрелы, мяч и поле нас рассудят и помирят».
69. Царь весьма развеселился, засмеялся и промолвил:
«Я тебя растил как сына, ты поэтому и дерзок;
знаешь, что не осерчаю, потому и рвешься в битву.
Если побежден я буду, значит, жребий твой удачлив.
70. Не спущу тебе, питомец, я соперничество это.
Лук и стрелы, говоришь ты? Но теперь — не отступайся.
Нам свидетелями будут наилучшие из лучших.
И пускай покажет поле, на кого хвала прольется».
71. Автандил повиновался, и на том и порешили,
пошутили, посмеялись, были вежливы друг с другом.
Об заклад потом побились, меж собой постановили:
«Кто проспорит — трое суток головной убор не носит5».
72. «Чтобы стрелы подавали нам во время состязанья, —
молвил царь, — возьмем с собою мы двенадцать приближенных.
Шермадин, слуга твой верный, их во всем превосходящий,
посчитает попаданья безошибочно и честно».
73. Царь велел своей охоте: «Срочно выезжайте в поле
с целью высмотреть животных многочисленные стаи».
Войску тоже приказали: «Собирайтесь, снаряжайтесь.
Пиршество веселым было, но пора заняться делом».
You can thank submitter by pressing this button
Алексей Чиванковsubmitted on 11 Apr 2026 - 03:04
Author's comments:
Translated: Yuri Lifshits
Перевел Юрий Иосифович Лифшиц (1957 — 2021)
Translation source:
✕

